В мае сорок пятого Москва пахла сиренью. На бульварах обнимались незнакомые люди, из распахнутых окон лилась музыка, радио захлёбывалось победными сводками. Берлин пал. Конец войны, не завтра, так послезавтра.
В писательском доме в Лаврушинском переулке, в квартире, где на полках теснились тоненькие книжки с яркими обложками, женщина накрывала стол к ужину. Её стихи знал наизусть каждый ребёнок Советского Союза. Каждый, от Бреста до Владивостока. «Уронили мишку на пол» написала она. «Наша Таня громко плачет» тоже она. «Идёт бычок, качается» и это она. Её звали Агния Барто, хотя на самом деле звали совсем иначе.
Она ждала сына. Утром они поссорились из-за пустяка, из-за мелочи, которая забудется через час. Он хлопнул дверью и уехал на велосипеде. Лаврушинский переулок, тихая улочка в тени Третьяковской галереи. Грузовик вылетел из-за угла на большой скорости. Удар. Мальчик упал и больше не поднялся. Ему было семнадцать полных лет, восемнадцатый день рождения должен был наступить в августе. До объявления Победы оставалось несколько дней.
Та, что подарила миллионам детей слова утешения, узнала, каково это, когда утешить некому и нечем. Но эта история не только о гибели. Она о женщине, которая спрятала настоящее имя, настоящий возраст и настоящее горе за простыми четверостишиями. Потому что Агния Барто, это не настоящее её имя. И даже год рождения в паспорте, возможно, подделка.
ТРИ ДАТЫ РОЖДЕНИЯ И НИ ОДНОЙ БЕССПОРНОЙ
Официально считается, что она родилась 17 февраля 1906 года в Москве. Так стоит в большинстве энциклопедий, так напечатано на юбилейных открытках, так повторяют биографы. Однако уже здесь начинаются загадки. По архивным данным метрической записи ковенского городского раввина, обнаруженной исследователями, настоящая дата может быть совсем другой: 4 февраля 1901 года по старому стилю, город Ковно, нынешний Каунас. Если это правда, она приписала себе не год, а целых пять лет и сменила не только имя, но и место рождения.
Дочь поэтессы Татьяна Щегляева в одном из интервью назвала третью дату, 1907 год, объяснив, что мать прибавила себе год, чтобы устроиться на работу в голодные послереволюционные годы: на службу тогда принимали только с восемнадцати лет.
Три даты рождения, три версии. Когда женщина, чьё имя знают все, не может или не хочет точно сказать, когда она родилась, это уже не путаница в бумагах. Это привычка стирать следы.
Имя при рождении, по тем самым архивным данным, Гитель Лейбовна Волова. Отец, Лев Николаевич Волов (в метрике Абрам-Лев Нахманович), ветеринарный врач, еврей, интеллигент, человек, читавший дочери басни Крылова на ночь и учивший её читать по книге Льва Толстого.
Мать, Мария Ильинична (в девичестве Блох), занималась домашним хозяйством. О ней не известно почти ничего, и это само по себе красноречиво. Женщина, написавшая сотни стихотворений, в которых мелькают мамы, бабушки, тётушки, ни разу не упомянула собственную мать ни в интервью, ни в мемуарах, ни в стихах.
БАЛЕТНЫЙ СТАНОК И НАРКОМ, КОТОРЫЙ РАССМЕЯЛСЯ
Отец мечтал, что дочь станет балериной. Он отвёл её в хореографическое училище, и она покорно встала к станку. Имя Агния, от греческого «агнос», чистая, непорочная, редкое, почти церковное, звучало совсем иначе, чем Гитель. В этом выборе угадывается стратегия, определившая всю её жизнь: стирание старого и создание нового. Она сменит имя, отчество, фамилию и, возможно, год рождения. Построит себя заново, и новое здание простоит до конца.
Москва, в которой росла будущая поэтесса, была городом катастроф. Революция, Гражданская война, голод, тиф, солдаты на улицах. Мир еврейской интеллигенции, которому принадлежал отец, рушился, а девочка стояла у балетного станка, тянула носок, держала спину, улыбалась, когда болело. Она не стала балериной, но хореографическое училище научило её главному: не показывать, что трудно. Этот навык пригодился ей на всю жизнь.
А потом, на выпускном концерте в училище, примерно в 1924 году, случилось то, что определило всю дальнейшую судьбу. Нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский приехал на показательный вечер. Юная Агния вышла к рампе и прочитала собственное стихотворение «Похоронный марш», мрачное, торжественное, трагическое. Декламировала строки о смерти с таким выражением лица, будто провожала в последний путь целую эпоху. Луначарский слушал, а потом рассмеялся. Не зло, не насмешливо, добродушно, как смеётся умный человек, увидевший в другом то, чего тот ещё сам в себе не разглядел. По воспоминаниям, он сказал ей:
– Будете писать весёлые стихи.
Она была уязвлена. Через несколько лет она напишет «Мишку», «Бычка», «Зайку», «Мячик», четверостишия, вошедшие в генетический код русского языка. И окажется, что дар этой мрачной балерины не в похоронных маршах, а в четырёх строчках про игрушку, которую уронили на пол.
ПЕРВЫЙ МУЖ, ЧУЖАЯ ФАМИЛИЯ И РАЗВОД
Именно в хореографическом училище она встретила молодого поэта по имени Павел Барто. Москва двадцатых бурлила литературными вечерами, нэповские кафе пахли дешёвым табаком и дорогими надеждами. Они влюбились быстро, как влюбляются в юности, когда кажется, что стихи, это и есть жизнь.
Брак состоялся в 1926 году. Они стали литературной парой из тех, что читают друг другу черновики за завтраком и спорят о рифмах за ужином. Вместе написали три стихотворения: «Девочку-рёвушку», «Девочку чумазую» и «Считалочку». Три текста, подписанные двумя именами. Но уже тогда стало ясно: её имя на обложке весит больше. Её замечали, её печатали, её звали на вечера. А Павел оставался мужем Агнии Барто и никем больше.
23 августа 1927 года родился сын. Его назвали Эдгаром, возможно, в честь Эдгара По, а дома звали Гариком. В свидетельстве о рождении, впрочем, записали Игорем.
К 1933 году брак распался. Источники глухо упоминают творческую несовместимость, ревность мужа к успеху жены. Она ушла от Павла и забрала единственное, что ей было от него нужно, фамилию. «Агния Барто» звучало звонко, запоминающе, ритмично. А «Гитель Волова» годилось разве что для строчки в домовой книге. Она выбрала первое и сделала его бессмертным.
Павел после развода продолжал писать, но славы не обрёл. Его фамилия сохранилась в литературе только потому, что её носила женщина, которая его оставила. Жестокая ирония того безжалостного сорта, который бывает только в жизни.
ВТОРОЙ МУЖ, КОТОРЫЙ НЕ ЗАВИДОВАЛ
В хронологии событий скрывается примечательная деталь. Дочь Татьяна от второго мужа родилась в том же 1933 году, когда был оформлен развод с Павлом. Отчество Татьяны, Андреевна. Отец, Андрей Владимирович Щегляев, учёный-теплоэнергетик, будущий член-корреспондент Академии наук. Значит, отношения с Щегляевым начались ещё до официального разрыва с первым мужем. Как задолго, неизвестно. Была ли это история об уходе от мёртвого брака к живому чувству или что-то иное, мы не узнаем. Она умела хранить тайны лучше, чем писать стихи, а стихи писала превосходно.
Андрей Владимирович Щегляев был полной противоположностью Павла Барто. Там, где Павел олицетворял богему, литературные вечера, папиросный дым и уязвлённое самолюбие, здесь были формулы, чертежи, логарифмические линейки и спокойная уверенность человека, знающего, как устроен паровой котёл.
Щегляев занимался теплоэнергетикой, проектировал турбины, мыслил категориями давления, температуры и коэффициента полезного действия. Поэзия была для него чем-то вроде погоды: приятным фоном, не более. И именно это спасло их брак. Павел завидовал, потому что они работали на одном поле. Щегляев не завидовал, потому что его поле было другим.
Когда жена читала ему новые строчки по вечерам, он слушал с тем внимательным и чуть рассеянным выражением, с каким хороший инженер слушает музыку: ценит, не анализируя, не сравнивая, не конкурируя.
Для женщины, привыкшей к тому, что каждое её слово вызывает у мужа приступ ревности, это было как глоток воздуха после долгого удушья. По воспоминаниям, отношения между супругами были на редкость гармоничными, они прожили вместе более тридцати пяти лет и ни разу серьёзно не поссорились.
Он принял Гарика, шестилетнего мальчика от первого брака, как своего. Не усыновил формально, но стал отцом в том единственном смысле, который имеет значение: он был рядом.
НАША ТАНЯ ГРОМКО ПЛАЧЕТ, НО СОВСЕМ НЕ ТА ТАНЯ
В 1933 году родилась Татьяна. Стихотворение «Наша Таня громко плачет» было опубликовано примерно в 1930 году, за три года до рождения дочери. Совпадение породило устойчивый миф, будто строчки написаны о маленькой Татьяне Щегляевой. Поэтесса опровергала это неоднократно. Но кто знает, может быть, имя дочери было выбрано не случайно.
По воспоминаниям близких, Агния стеснялась ходить на родительские собрания в школу. Боялась, что дочь хвастается одноклассникам маминой известностью и что учителя станут смотреть на неё не как на обычную родительницу, а как на знаменитость. Женщина, чьи стихи знает наизусть каждый ребёнок страны, краснеет на школьном собрании, когда учительница обращается к ней по имени-отчеству. Словно под бронёй славы сохранилась та самая девочка из хореографического училища, которую нарком Луначарский заставил покраснеть смехом.
ДОМ В ЛАВРУШИНСКОМ, ГДЕ СОСЕДИ БЫЛИ НОБЕЛЕВСКИМИ ЛАУРЕАТАМИ И АРЕСТАНТАМИ
Семья поселилась в знаменитом писательском доме в Лаврушинском переулке, дом 17. За этими стенами обитала вся верхушка советской литературы. Борис Пастернак, Константин Паустовский, Илья Ильф и Евгений Петров. На лестничных площадках можно было столкнуться с будущим нобелевским лауреатом или с человеком, которого завтра арестуют. Иногда это был один и тот же человек.
Квартира Щегляевых-Барто выглядела так, как выглядели квартиры советской интеллигенции тридцатых: книжные полки до потолка, письменный стол у окна, запах свежей типографской краски от авторских экземпляров. Тридцатые годы были временем, когда рядом со стихами жил страх. Соседи исчезали. Вчера здоровались на лестнице, сегодня опечатанная дверь. Бабель, Мандельштам, Пильняк. Имена, которые знал каждый, превращались в пустоту. Барто не тронули: ни её, ни мужа, ни детей. Почему? Везение, осторожность, умение не сказать лишнего?
Нужно быть честным. Ни один архивный документ не содержит свидетельств того, что она писала доносы или напрямую содействовала репрессиям. Но и позиция абсолютной невинности была бы упрощением. Она участвовала в писательских собраниях, где прорабатывали коллег, подписывала коллективные письма. Ещё в 1930 году поставила своё имя под обращением, критиковавшим Чуковского. Она делала то, что делали почти все: не больше, но и не меньше. Грань между конформизмом и выживанием тонка, как папиросная бумага.
ИСПАНИЯ, ВОЙНА И КАСТАНЬЕТЫ КАК СУВЕНИР
В 1935 году Агния Барто побывала в Париже в составе советской делегации на Международном конгрессе писателей в защиту культуры. В 1937 году она отправилась в Испанию, на конгресс, проходивший в Мадриде и Валенсии посреди гражданской войны. Республиканцы отступали, франкисты наступали, города бомбили. Дочь Татьяна вспоминала, что мать привезла из Испании кастаньеты. Странный, почти абсурдный сувенир из страны, где рушились стены и гибли люди.
Именно в Испании, по воспоминаниям подруги Барто, она разговаривала с женщиной, потерявшей сына от снаряда. Поэтесса тогда написала в письме: как описать чувства матери, пережившей своего ребёнка? Через несколько лет она узнает это на собственном опыте.
ТОКАРЬ ВТОРОГО РАЗРЯДА
Когда началась война, семью эвакуировали в Свердловск, нынешний Екатеринбург. Город за Уральским хребтом, далёкий от фронта, холодный, чужой. Заводы были полны четырнадцати-пятнадцатилетних мальчишек и девчонок, заменивших на станках ушедших на фронт отцов. Они точили снаряды, работали по двенадцать часов и падали от усталости прямо у станков.
По совету Павла Бажова, автора «Малахитовой шкатулки», жившего в Свердловске, Барто пошла на завод, чтобы по-настоящему понять жизнь этих подростков. Она освоила профессию токаря настолько, что получила второй разряд. Невысокий, но настоящий. Мозоли на руках, привыкших держать перо, металлическая стружка в волосах. «Агния Барто, токарь второго разряда», эта строчка из трудовой книжки стоит любой литературной премии.
Премию, полученную во время войны, она отдала на строительство танка.
ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ПОБЕДЫ
В 1943 или 1944 году семья вернулась в Москву. Фронт был далеко на западе. Красная Армия наступала. Весна 1945-го. Радио захлёбывалось победными сводками. Берлин окружён. Кто выжил, все вернулись.
4 мая 1945 года Гарик вышел из квартиры и сел на велосипед. Лаврушинский переулок, тихая улочка, где ничего не случается. Грузовик вылетел из-за угла на большой скорости. Гарик ударился головой о бордюр тротуара и погиб на месте. Ему шёл восемнадцатый год. До объявления Победы оставалось пять дней.
Он не погиб на фронте, как миллионы его ровесников. Не умер от голода в блокаде. Он погиб в тихом московском переулке в трёхстах метрах от собственного дома, на велосипеде, в майский день, когда вся страна уже знала, что война закончена.
По воспоминаниям подруги Барто Галины Ивановой, после трагедии Агния полтора месяца молча пролежала на диване, отвернувшись лицом к стене. Не ела, не спала, не разговаривала.
А через пять дней, 9 мая, вся страна ликовала. Салюты расцветали над Кремлём. Люди танцевали на Красной площади, плакали от счастья, обнимали незнакомых. Самый радостный день в истории страны. А в квартире в Лаврушинском, тишина. И больше никогда она не праздновала 9 мая.
Чувство вины определило всю оставшуюся жизнь этой женщины. Не горе само по себе: горе притупляется, отступает в тень. Но вина, нет. Они поссорились. Она сказала что-то резкое или не сказала чего-то нежного. Последние слова матери были произнесены в раздражении, не в любви. Это невозможно исправить. Жизнь не черновик.
Позже, в «Записках детского поэта», она напишет: потерявшая сына, она могла бы сказать, какое великое счастье для родителей думать, что они умрут раньше своих детей.
СОЛНЕЧНАЯ ТЁТЯ АГНИЯ
Потом, медленно, по миллиметру, она вернулась к стихам, к публикациям, к выступлениям. Снаружи прежняя: собранная, энергичная, «солнечная тётя Агния», как называли её дети на встречах. Хореографическая выучка: улыбаться, когда больно, держать спину, не показывать. Она стала ездить по детским домам, читать стихи сиротам. По воспоминаниям подруги, в каждом мальчике она видела своего погибшего сына и даже хотела усыновить ребёнка, но по каким-то причинам это не получилось.
После 1945 года Агния приобрела привычку постоянно контролировать местоположение близких. Если видеть их было невозможно, она звонила по телефону. Ни одно решение в семье не принималось без её участия. Она стала признанной главой семьи, и эта потребность в контроле была оборотной стороной невыносимого страха потери.
927 СЕМЕЙ, КОТОРЫЕ ОНА ВЕРНУЛА ДРУГ ДРУГУ
Именно чувство вины через двадцать лет заставит её включить микрофон и начать искать чужих потерянных детей. В январе 1965 года на радиостанции «Маяк» впервые прозвучали позывные передачи «Найти человека». Передача выходила ежемесячно, тринадцатого числа, и шла двадцать пять минут. За это время Агния Львовна рассказывала о тринадцати-пятнадцати судьбах.
Метод, который она изобрела, был уникален. Официальные каналы розыска, милиция, Красный Крест, паспортные столы работали с фактами: фамилия, дата рождения, место жительства. Но дети, потерявшиеся в три-четыре года, не знали фактов. Они знали другое: ощущения, образы, фрагменты. Девочка помнила, что у бабушки пахло яблоками и что калитка скрипела. Мальчик помнил, что его называли «воробушек» и что рядом с домом был мост. Женщина помнила только колыбельную, без слов, без названия, просто мелодию.
Барто собирала эти обрывки как мозаику: фрагмент к фрагменту, деталь к детали. Через её руки прошло около восьмидесяти тысяч писем. Помогали муж и дочка. Ни компьютеров, ни баз данных, ни штата сотрудников. Только картотека, внимание и поэтический дар видеть связи там, где следователь видит только недостаток улик.
За девять лет, с 1965 по 1973 год, передача помогла воссоединить 927 семей. Число, которое стоит произнести вслух. Это не стихотворение. Это живые люди: матери, обнявшие взрослых детей, братья, увидевшие сестёр через двадцать лет разлуки.
Начало этой работе положила поэма «Звенигород», написанная в 1947 году и посвящённая детям, потерявшим родителей во время войны. После выхода книги Барто получила письмо от женщины из Караганды, потерявшей в войну восьмилетнюю дочь. Поэтесса обратилась в милицию, и девочку, ставшую уже взрослой, нашли. Этот опыт подтолкнул её к созданию радиопередачи.
В 1968 году она опубликовала документальную книгу «Найти человека». Ни стихов, никаких рифм, только голоса, судьбы, факты. Это была другая Барто. Не та, что рифмует «на пол» и «лапу», а та, что знает цену потерям.
Спустя десятилетия на российском телевидении появится передача «Жди меня» со студией, камерами, спонсорами и миллионной аудиторией. Мало кто вспомнит, что всё это придумала одна женщина с микрофоном и картотекой.
ТИХИЙ УХОД ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ БЫЛ ДОМОМ
Андрей Владимирович Щегляев скончался 27 августа 1970 года. Ей было шестьдесят четыре, если считать от 1906-го, или уже все шестьдесят девять, если верить архивной версии. Впрочем, какая разница, когда стоишь у гроба и понимаешь, что больше некому нести этот мир рядом с тобой.
С Павлом она рассталась по собственному выбору. С Щегляевым её разлучила болезнь. Он был не просто мужем. Он был домом, стеной, тем единственным пространством, где не нужно было притворяться, где можно было быть не Агнией Барто, не национальным достоянием, не живой легендой, а просто усталой женщиной.
Квартира в Лаврушинском опустела. Не буквально, мебель на месте, книги на полках, фотографии на стенах, но внутри, пустота, которую не заполнишь ни людьми, ни работой, ни словами.
КЛАССИК ПРИ ЖИЗНИ, КОТОРОГО ПЕРЕСТАЛИ СЛЫШАТЬ
К семидесятым Агния Барто достигла положения, о котором большинство советских литераторов не могли и мечтать. Книги выходили миллионными тиражами. Стихи в каждом букваре, в каждом детском саду, в каждой семье. Сталинская премия 1950 года, Ленинская 1972-го. Она была больше, чем поэтесса: она стала институцией. Но классик при жизни, существо парадоксальное. Тебя уважают, но не слышат. Ставят на полку в прямом и переносном смысле.
Дочь Татьяна пошла по стопам отца, а не матери. Стала кандидатом технических наук. Выбрала формулы, а не рифмы. Когда твоя мать, национальное достояние, стать поэтессой значит навсегда остаться в её тени. Стать инженером значит выйти на собственную дорогу.
По воспоминаниям тех немногих, кто бывал у неё в гостях не по служебной надобности, дома она была иной. Не солнечной тётей, не ласковой сказочницей: замкнутой, сдержанной, иногда резкой. Не терпела пустой болтовни, не выносила опозданий. Работала по распорядку, не менявшемуся годами. Утром стихи, днём корреспонденция, вечером встречи. Дисциплина, за которой угадывался не столько характер, сколько страх перед пустотой. Пока ты занята, ты не думаешь.
Внукам, Владимиру и Наталье, она читала на ночь Пушкина и Крылова, никогда свои стихи. Словно дома снимала с себя роль детской поэтессы, как снимают рабочую форму после смены. Когда внук однажды спросил, почему она никогда не читает им собственные стихи, она ответила:
– Мои вы и так знаете, а Пушкина нужно читать голосом.
ДЕНЬ, КОГДА ПРИНЯТО СМЕЯТЬСЯ
Она скончалась 1 апреля 1981 года от инфаркта. День, который в народе называют днём розыгрышей и шуток.
Похоронили её на Новодевичьем кладбище, рядом с мужем Андреем Щегляевым и сыном Гариком. Семья, которую разлучила жизнь, наконец воссоединилась. На скромном надгробии выбита одна надпись: «Писательница».
Прошло больше сорока лет. Советский Союз, при котором она жила, работала, боялась и надеялась, исчез. Переименованы улицы, переписаны учебники. Но четверостишия Барто остались. Не потому, что их защищало государство. Они остались сами по себе, как остаются только те слова, которые вросли в язык на такую глубину, что вырвать их невозможно, не повредив корней. Мамы и папы, сами выросшие на этих строчках, читают их своим детям. Бабушки и дедушки тем более. Три, четыре, пять поколений. Цепочка не рвётся.
Вся жизнь Агнии Барто, от еврейской девочки Гитель до седой женщины с Ленинской премией, умещается в двадцать слов: «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу. Всё равно его не брошу, потому что он хороший». Уронили. Безличная форма. Кто уронил? Жизнь уронила, война уронила, грузовик уронил. Оторвали мишке лапу, повреждение необратимое. Лапу не пришьёшь, сына не вернёшь. Всё равно его не брошу. Вот оно, главное слово. Несмотря ни на что, несмотря на повреждение, несмотря на боль: не брошу. Буду нести дальше. Потому что он хороший. Просто хороший, без условий, без оговорок.
Четыре строчки. Манифест безусловной любви, написанный для трёхлетнего ребёнка. И написала его женщина, которая знала, что значит быть уроненной жизнью, историей, судьбой, которой оторвали самое дорогое, и которая всё равно не бросила: не бросила стихи, не бросила работу, не бросила чужих потерянных детей. Потому что она хорошая.
