Вначале ей показалось, что с акварели на нее глядит старое, усталое, помятое лицо; все тени, все морщинки были безжалостно подчеркнуты.
Но нет: присмотревшись и отойдя на некоторое расстояние, она увидела себя ослепительной, во всем блеске красоты и молодости. Значит, он ее такой видел! Ведь красота в глазах смотрящего… И что с того, что над ними потешалась вся Москва.
Еще бы! Такая разница в возрасте… Но он был с ней до последнего дня ее жизни.
Их связал многолетний роман и она стала его главной любовью. Конечно, с гениями случалось и не такое, кто их поймет. Но чтоб тридцать девять лет разницы в возрасте! Это немыслимо.
Ксения была женой поэта-футуриста Николая Асеева, который дружил с Маяковским и Пастернаком, а впоследствии был описан в мемуарах Валентина Катаева «Алмазный мой венец» под прозвищем «Соратник».
С Ксенией Михайловной они поженились еще в 1916 году, тогда же Асеев выпустил книжку стихов, названную в честь любимой, и с тех пор не уставал воспевать жену, сочинив уже в 1960 году, после сорока пяти лет брака, пронзительное:
Я не могу без тебя жить!
Мне и в дожди без тебя – сушь,
Мне и в жару без тебя – стыть.
Мне без тебя и Москва – глушь.
Мне без тебя каждый час – с год,
Если бы время мельчить, дробя;
Мне даже синий небесный свод
Кажется каменным без тебя.
Я ничего не хочу знать –
Слабость друзей, силу врагов;
Я ничего не хочу ждать,
Кроме твоих драгоценных шагов.
Выходит, что она была для него всем…
Ксения (Ксана, Оксана — так звали ее домашние) родилась 26 августа (по старому стилю) 1892 года и была крещена 13 сентября того же года в Преображенской церкви на Москалевке в Харькове в семье купца Михаила Синякова. Семья была многодетной — пять дочерей и четыре сына.
До первой мировой войны Ксения жила в Харькове, училась, как и две ее старшие сестры — Зинаида и Надежда, в музыкальном училище. В 1911 году восемнадцатилетняя Ксения познакомилась с приехавшим из Курска в Харьков для поступления в Харьковский университет двадцатиоднолетним Николаем Асеевым.
Дом Синяковых был хлебосольным и гостеприимным, а барышни Синяковы — все, как на подбор, музыкально и художественно одаренные красавицы. Ксения Михайловна рассказывала:
«Войдя в гостиную, увидела какого-то незнакомого мне молодого человека. Он был в сером костюме, гладко причесан, бледный, голубоглазый. И такой вежливый, что мне показалось, будто бы он подошел ко мне почти на цыпочках! Я спросила его:
— Как вы сюда попали?
Он ответил, что приехал из Курска для поступления в Харьковский университет на филологический факультет. Случайно узнав, что в нашей семье очень любят искусство, он осмелился навестить нас. И добавил, что его зовут Николай Асеев».
Сестры Синяковы (Зинаида, Надежда, Ксения, Мария и Вера), вокруг которых в 1910–1920-х годах вначале в Харькове, а потом и в Москве роился весь цвет футуризма, были девушками экстравагантными и смелыми. Например, они ходили летом с распущенными волосами, в свободных платьях, напоминавших древнегреческие хитоны, и босиком.
Синяковы выделялись ярким и самобытным стилем одежды (юбки с воланами и оборками, цветастые блузки с глубоким декольте), который сейчас называется джипси-стиль или бохо. В то время, как их ровесницы прятали лица и руки от палящего солнца под кружевными зонтиками, сестры Синяковы смело загорали.
За старшей, оперной певицей Зиночкой, ухаживал Владимир Маяковский. Своенравная Надежда пережила мучительный роман с Борисом Пастернаком. В талантливую художницу Марию был влюблен Давид Бурлюк. Велимир Хлебников ухаживал за каждой сестрой по очереди.
Хлебников посвятил Ксении Синяковой пятую часть поэмы «Синие оковы» («И жемчуг северной Печоры / Таили ясных глаз озёра…»). Младшая Вера в конце концов вышла замуж за писателя Семена Гехта, а Ксения стала женой поэта Асеева.
О музах сохраняются предания,
но музыка, и живопись, и стих —
все эти наши радости недавние —
происходили явно не от них.
Мне пять сестер знакомы были издавна:
ни с чьим ни взгляд, ни вкус не схожи в них;
их жизнь передо мною перелистана,
как гордости и верности дневник.
Они прошли, безвкусью не покорствуя,
босыми меж провалов и меж ям,
не упрекая жизнь за корку черствую,
верны своим погибнувшим друзьям.
Я знал их с детства сильными и свежими:
глаза сияли, губы звали смех;
года прошли, — они остались прежними,
прекрасно непохожими на всех.
Я каждый день, проснувшись, долго думаю
при утреннем рассыпчатом огне,
как должен я любить тебя, звезду мою,
упавшую в объятия ко мне!
(Николай Асеев, 1956)
После окончания музыкального училища в 1912 году Ксения вместе с сестрой Марией отправились в Москву. Ксения — поступать в консерваторию, а Мария — в художественную студию Федора Рерберга. Девушки поселились на Малой Полянке у старшей, уже замужней, сестры Надежды.
В феврале 1916 года Николай Асеев приехал в Москву и сделал предложение Ксении, которое она радостно приняла. Они обвенчались в маленькой деревенской церкви в 1917 году.
«Я, давно его любя, тут же согласилась. Все произошло очень просто и быстро. Коля нанял телегу, и мы поехали. В деревне Кирсаново (по дороге к вокзалу) была старенькая деревянная церковка. Коля вызвал священника, который сказал: «Невеста чересчур молода, есть ли у вас разрешение от родителей на брак?»
Я ответила, что родителей у меня нет. Умерли. — А опекун? Тоже нет. Но уговоренный нами священник все же нас обвенчал. Так я стала женой Николая Асеева», — писала Ксения Михайловна о своем замужестве.
Они прожили в любви и согласии почти пятьдесят лет. Николай Николаевич обожал жену. В молодости Ксана была настоящей русской красавицей — с голубыми глазами, с длинными русыми вьющимися волосами…
Ксения Михайловна стала музой, спутницей жизни и хранительницей домашнего очага. «Окжемир» — так звал Ксению муж.
В юности, в момент знакомства она представилась ему Оксаною. Николай назвал ее «Оксана — жемчужина мира» (по первым буквам сокращенно «Окжемир»).
Не за силу, не за качество
золотых твоих волос
сердце враз однажды начисто
от других оторвалось.
Я тебя запомнил докрепка,
ту, что много лет назад
без упрека и без окрика
загляделась мне в глаза.
Я люблю тебя, ту самую, —
все нежней и все тесней, —
что, назвавшись мне Оксаною,
шла ветрами по весне.
Ту, что шла со мной и мучилась,
шла и радовалась дням
в те года, как вьюга вьючила
груз снегов на плечи нам.
В том краю, где сизой заметью
песня с губ летит, скользя,
где нельзя любить без памяти
и запеть о том нельзя.
Где весна, схватившись за ворот,
от тоски такой устав,
хочет в землю лечь у явора,
у ракитова куста.
Нет, не сила и не качество
молодых твоих волос,
ты — всему была заказчица,
что в строке отозвалось.
(Николай Асеев, 1926)
Их союз был редким примером гармонии и верности в богемной среде того времени. В разлуке Николай Николаевич писал своей Ксане трогательные письма:
«Вот я надел твой халат, и ты меня будто обняла. И я хожу по комнате, слушая последние известия. Люблю тебя так, как никогда. Люблю тебя, люблю в тысячу раз больше, чем можно это написать…»
Из книги Натальи Александровны Арской «Родные лица», глава «Писательский дом» (дом в Камергерском переулке, бывшем проезде Художественного театра, где жили наши герои):
«…Поэт Николай Николаевич Асеев и его жена Ксения Михайловна… жили в другом, втором подъезде. Я их тоже хорошо знала. Николай Николаевич, так же, как Багрицкий, страдал астмой. Играя во дворе, мы, дети, часто видели, как он с трудом поднимается по нашей крутой лестнице на площадку, задыхается и мучительно кашляет.
Если ему было совсем плохо, он просил меня подняться к нему домой и позвать Ксению Михайловну. Испуганная Ксана быстро спускалась вниз и крепко его обнимала, как будто хотела перевести на себя его страдания…»
Ксения Михайловна прекрасно играла на фортепиано, неплохо пела и рисовала, но основным ее талантом была верность и забота, проявленная к Николаю Асееву. Она заботилась о нем, больным бронхолегочным заболеванием, поддерживала его во всех начинаниях в то столь трудное время.
С Асеевым Ксения Михайловна прожила почти пятьдесят лет, была счастлива и любима. Детей им Бог не дал. Может быть, по молодости лет, казалось — успеется, а потом не получилось. Хотя был в их жизни шанс — взять в семью приемного сына. Но это уже другая история и об этом будет мой следующий рассказ.
Николая Николаевича Асеева не стало в 1963 году. После смерти мужа Ксения Михайловна, будучи уже в преклонном возрасте, оставалась интересной женщиной и держалась с большим достоинством. Она занималась литературным наследием мужа.
Потеряв супруга, Ксения Михайловна долго не могла прийти в себя и не обращала внимания на мужчин. Она и не предполагала, что вторую молодость ей подарит эпатажный роман с художником Анатолием Тимофеевичем Зверевым, который был младше ее на тридцать с лишним лет. Но это обстоятельство им не помешало.
Их многое роднило — и он, и она относились к жизни как некоему приключению. И им было не до сплетен, которые тогда о них ходили по всей Москве.
Судьба их свела случайно. Зверев, гуляя с приятелями недалеко от дома Ксении Михайловны, упал и подвернул ногу. Кто-то в их богемной компании вспомнил про вдову поэта Асеева, «милейшую Ксению Михайловну», и художника занесли на руках в ее квартиру.
Ксения Михайловна, конечно, удивилась, но быстро взяла себя в руки и любезно пригласила всех к столу. Крахмальная белая скатерть, изысканная посуда, домашние соленья, водка — в хрустальном штофе с серебряным горлышком. На стенах — картины в дорогих рамах.
После ужина Анатолий Зверев признался в любви хозяйке. И это была не шутка. Время было бессильно перед несокрушимым обаянием этой женщины, чьим призванием было служить музой великим. Зверев ее действительно полюбил.
«Она для меня как Богородица, и мать, и жена, и дочь», — говорил он. А она, знавшая в своей жизни множество талантливых людей, сразу признала в нем гения. Анатолий остался в ее доме надолго и они были счастливы.
Общаясь с Асеевой, Зверев будто оказывался на равных с легендарными призраками из ее прошлого, погружался в атмосферу, которая, возможно, казалась ему куда ближе и понятней действительности.
Он был добрым, бесхитростным, щедрым и очень странным, словно выпавшим из своей эпохи. В мешковатой одежде, взъерошенный, в огромных ботинках, с вечной авоськой в руках, наполненной пустыми пивными бутылками.
Своей мастерской у него не было, был только угол в квартирке в Свиблово (которое он называл с юмором «Гиблово»), где жила его сестра с семьей.
Анатолий был пятым ребенком и единственным сыном в бедной семье московского дворника Тимофея и уборщицы Пелагеи Зверевых. Он появился на свет в голодном 1931 году.
Сколько он себя помнил — он всегда рисовал, лепил, выжигал. Мальчик записался в кружок рисования и однажды так изобразил шиповник, что его учитель воскликнул: «Это шедевр!»
Толик поступил в художественное ремесленное училище и получил специальность маляра-альфрейщика, то есть декоратора. Далее было Московское областное художественное училище памяти 1905 года, но Толя проучился там недолго — не нашел общего языка с преподавателями.
Внешние обстоятельства бытия Зверева не заботили. Ходил он черт знает в чем — похожий на бомжа, небритый, нечесаный, в линялой тельняшке или дырявой рубахе.
Талантливого молодого художника заметили случайно. Преподаватель ВГИКа Александр Румнев пришел в восторг от его работ и сделал так, что о Звереве услышал весь артистический мир.
Рисовал Зверев где угодно и чем угодно. Не было красок — писал свеклой или помидорами. Он быстро шел к своей манере, своему стилю. Наносил мазки ярко, стремительно, а потом подписывал внизу листа инициалы АЗ. Из каждой картины он устраивал целый перформанс. Наблюдать за ним было увлекательно — словно спектакль.
И недаром свидетели творческого процесса говорили: «Писал, равно что кровью». Вооружившись бритвенным помазком, столовым ножом, гуашью и акварелью, напевая себе под нос — и на глазах возникал дивный душистый букет сирени.
Несмотря на пьянство, бесшабашность и неухоженный внешний вид, Зверев пользовался неизменным успехом у женщин. Однажды он даже женился — на милой девушке Люсе Назаровой.
У них родилось двое детей, но семейная жизнь быстро дала трещину и Зверевы развелись. А потом в его жизнь вошла женщина, с которой он пробыл семнадцать лет — до последнего дня ее жизни. Это была Ксения Михайловна Асеева.
Из воспоминаний соседки Ксении, Натальи Александровны Арской: «К Звереву спустя десятилетия пришла слава. Его стали называть гениальным художником, русским Ван Гогом, виртуозным портретом, символом свободного “неофициального искусства”.
Художник Роберт Фальк сказал о Звереве: “Каждый мазок кисти – сокровище. Художник подобного масштаба рождается раз в сто лет”. Вот это, наверное, и увидела в нем Ксения Асеева, и, сознавая свою историческую миссию, терпела его выходки и обывательские московские сплетни.
В 1959 году американский журнал «Life» вышел с репродукциями Зверева и статьей Александра Маршака «Искусство России, которое никто не видит». Это было яркое свидетельство мирового взлета художника, в то время как в России он оставался фигурой андеграунда.
Есть сведения, что и Пабло Пикассо назвал Зверева «лучшим рисовальщиком эпохи». К мировой известности Анатолия Зверева привел Игорь Маркевич, устроив его выставку в Париже.
Ксения Михайловна Асеева не стала первооткрывателем художника Зверева. Она обожала юмор Зверева, его шутки и стихи, которые он посвящал ей, словно соревнуясь с ее обожателями, поэтами Серебряного века:
«Здравствуй, солнышко мое, мой свет, голубая с тенью. У любви один ответ: здравствуй, Ксения.
…Здравствуй розочка и цвет, незабудка милая. Мой всегда тебе совет — взять меня из Свиблова».
Удивительно, но она зажгла в сердце Зверева самую безумную любовь. Анатолий страдал, ревновал к Асееву, к давно умершим приятелям ее молодости, устраивал дебоши и грандиозные погромы в элитной квартире, вышвыривая тома всех советских классиков в окно.
Он уходил, но потом возвращался, и когда она не открывала ему дверь, Зверев выламывал ее вместе с коробкой. Анатолий срывал фотографии, испепеляя ненавистное имя мертвого соперника Асеева.
Ксения Михайловна пугалась приступов его гнева, но все прощала. Это были настоящие шекспировские страсти. Зверев дарил Асеевой цветы, писал письма и стихи, иногда рисовал на дню по двадцать ее портретов. И снова ревновал…
«Все сидим у нас, — рассказывала Ксения Михайловна о своих давно ушедших друзьях, — Есенин был, Катаев, Маяковский, естественно, мы с Асеевым. Сережа попросил салфетку или платочек — его мучил насморк.
Пошла искать, но все никак не могла обнаружить ничего подходящего, задержалась… Есенину надоело ждать, и он высморкался в скатерть. Началась драка.
В ванную комнату, где я пыталась найти хоть какую-нибудь подходящую тряпку, пользуясь общей суматохой, ворвался Хлебников. Встал на одно колено и произнес: «Ксаночка, будьте моей женой!»
«Велимир, что вы?.. На кухне же сидит мой Коля!» — говорю. «Ну и что, что Коля? Ну и что?» — буднично пожав плечами, ответил Хлебников».
Знакомая Зверева, Зоя Берлинская вспоминала, что Ксения Михайловна по доброте душевной однажды решила приодеть своего Толечку в Военторге. В магазине за ними с интересом наблюдали продавщицы. Ксения командовала:
— Нет, Анатоль, это не подходит. А вот это вам к лицу. И село по фигуре.
Купив джемпера, рубашки, куртку и кепку, они вышли на улицу и поймали такси. Зоя села рядом с водителем, а Ксения и Анатолий — на заднее сиденье. Зверев взял за руку Ксению Михайловну. Они сидели, прижавшись друг к другу.
«Я давно знала Толечку, но никогда не видела его таким благообразным, умиротворенным, счастливым… Я стала смотреть вперед и болтать с водителем, а сама думала, что сейчас за спиной у меня сидят два абсолютно счастливых человека… излучающих взаимную любовь», — вспоминала Зоя Берлинская.
Конечно, Ксении Михайловне пришлось со Зверевым нелегко — приходилось терпеть его пьяные выходки и буйства, но…
«Это были равные отношения. Она его безумно любила, я думаю, он был человеком, способным ей что-то заменить, напомнить… Она обожала его работы, а он просто задаривал ее ими. И рисовал ее, самозабвенно рисовал…», — вспоминал художник Владимир Немухин.
Утонченная Ксения Михайловна терпела с христианским смирением кутежи своего Толика, а вот элитные соседи респектабельного писательского дома — не всегда. Соседи вызывали милицию, и, когда Толю забирали, Ксения умоляла своим мелодичным голосом:
— Товарищи милиционэры, будьте с ним аккуратнее. Он великий художник, не делайте ему больно. Берегите его руки.
Летом Ксения Михайловна вывозила Зверева на свою дачу на Николиной Горе. Там Анатолий меньше пил и работал — писал натюрморты и пейзажи. Профессор ВГИКа Полина Лобачевская, прекрасно знавшая обоих, говорила:
«История его взаимоотношений с Оксаной Михайловной — история преданной любви, осветившей и жизнь Толи, и жизнь Оксаны Михайловны. Она, благодаря высочайшей культуре, сумела несмотря на грубость Зверева, по достоинству оценить и душевные качества Толи, и его талант.
Многим казалась странной, смешной любовь художника к очень пожилой женщине. Но ведь это была любовь и тяготение не только к конкретной женщине, но к целой эпохе, к Серебряному веку русской культуры…
…к художественной атмосфере ее молодости, которая была ему ближе и понятнее окружающей его жизни. Не случайно в то время он писал множество стихов, вступая в соревнование с Председателем Земшара Велимиром Хлебниковым».
Он всегда с упоением рисовал свою музу. Распад красоты — это трагический факт жизни. Но живописный гений и любовь возвращают молодость навечно; она никогда не увянет, в ее лице всегда будут черты той Ксении, «что шла ветрами по весне», как сказал когда-то муж Асеевой.
Влюбленный художник и его модель — это возможность и предлог вечного союза и диалога. Зверев — Пигмалион, и Ксения — была его Галатей. Цветные пятна, солнечные блики, выявление границы воздуха и лица — это повторение и сотворение красоты… Так продолжалось до смерти Ксении Михайловны.
В 1985 году Ксения Михайловна умерла в возрасте 92-х лет, пережив всех своих сестер. Анатолий пришел в ее квартиру попрощаться и остался один перед гробом. А потом попросил принести листы бумаги. Зверев в последний раз писал ее.
После ухода Ксении МихайловныАсеевой, Анатолию пришлось очень трудно. Но ему везло на добрых людей, которые помогали художнику. Зврев пережил свою музу только на год.
Анатолий скончался при не совсем ясных обстоятельствах в возрасте пятидесяти пяти лет. Говорят, что Зверев после зaпоя не смог купить бутылку «на опохмелку» (в связи с антиалкогольной кампанией). Врaч «скoрой» вкатил ему укол и уехал. Подруга Зверева — Ася бросилась к телефону и повторила вызов.
Вторая «скoрая» приехала, когда художник был уже без сoзнания. Сaнитары уложили его на носилки и понесли по лестнице. Один из них споткнулся, и Анатолий упал и ударился головой. Он умер через четыре часа в больнице не приходя в сознание… Финал.
«Когда лист упадет с дерева,
Помяните, меня, Зверева».
Искусствоведы до сих пор спорят, к какому стилю можно отнести творчество Зверева, какое место он занимает в художественном авангарде.
Творческое наследие Анатолия Зверева насчитывает более 30 тысяч работ. Выставки Зверева проходят довольно часто и на них всегда центральное место занимают солнечные портреты Ксении Михайловны Асеевой.
