На другой день после свадьбы восемнадцатилетняя Курманжан ушла от мужа, которого выбрали ей родители. Жениха, Кулсейита, сына Торогул-бия, она впервые увидела на собственной свадьбе, и он был вдвое старше невесты.
Я представляю себе это утро так: седло, наброшенное на коня, пока в чужом аиле ещё не разъехались гости, каменистая тропа вниз, к отцовским кочевьям, и ни одного взгляда назад, на юрту, где ей полагалось состариться. В горах под Ошем иначе как верхом не ездили, и все главные решения своей долгой жизни эта женщина потом принимала в седле.
Для киргизской девушки начала XIX века такой поступок оставался клеймом навсегда. Сговор двух знатных семей скрепляли калымом: родня жениха платила за невесту скотом, а она привозила в новый дом приданое и юрту. У бедных калым составлял несколько голов, у богатых в степи и в горах доходил до сотен лошадей. Сколько отдал Торогул-бий за дочь Мамбетбая из рода мунгуш, источники не сохранили. Известно другое: сбежавшая невеста переставала жить с мужем, но не переставала быть его женой.
Историю Курманжан нередко пересказывают как сказку о девочке, которую в четырнадцать лет обменяли на табун. В документах табуна нет, а возраст называют семнадцать или восемнадцать лет, и по меркам тех мест она была невестой уже не ранней: девочек там часто отдавали в тринадцать и пятнадцать. Правда здесь проще и страшнее сказки. Девушка, которую никто ни о чём не спросил, однажды сказала «нет» так, что её услышала вся долина. Чего стоило ей это слово и как она распорядилась им через шестьдесят с лишним лет, когда решать пришлось уже не за себя, а за сына?
Отец её не прогнал, и это, по-моему, первое чудо всей истории. Мамбетбай мог силой вернуть дочь в дом мужа, мог отдать её на суд старейшин, а он принял её обратно, и три года Курманжан прожила в отцовской юрте. По закону она по-прежнему принадлежала Кулсейиту. Выйти за другого было нельзя, вернуться к мужу она не хотела, и её жизнь стояла на месте, как стоит аил весной в ожидании, пока откроется перевал.
Перевал открылся в 1832 году. К ней посватался Алымбек, правитель алайских киргизов, носивший титул датки. Он учился в бухарском медресе, ходил с караванами в Восточный Туркестан и знал цену и людям, и словам. Предание сохранило ответ, который будто бы дала ему Курманжан: «Датка, пока меня не освободят от брачных уз, по законам шариата, ни то что вы…» Сказать такое правителю могла только женщина, у которой, кроме гордости, ничего не осталось. Алымбек понял её правильно: сначала он добился развода с Кулсейитом, и только потом был совершён обряд нике.
Тридцать лет они прожили вместе. В юрте правителя выросли пять сыновей: Абдылдабек, Мамытбек, Асанбек, Камчыбек и Батырбек. Об этих годах источники говорят скупо, и, возможно, это лучшая примета счастливого брака: о нём нечего рассказать, кроме имён детей. В 1862 году Алымбека убили в результате заговора при кокандском дворе. Вдове был пятьдесят один год, и на место мужа метили деверь и даже её старший сын.
Власть взяла она. Бухарский эмир и кокандский хан Худояр признали её правительницей Алая и пожаловали ей титул датки, а Худояр вместе с ярлыком прислал ей богатый халат. Женщина, за которую когда-то платили скотом, теперь сама торговалась с ханом о том, сколько скота должен платить ему Алай, и добилась отмены дани. Таубе в «Закаспийском обозрении» в 1892 году писал, что далеко по краю разошлась «слава ее ума, энергии, справедливости, дальновидности». Мне нравится, что в этом перечне нет ни слова о красоте.
В 1876 году в горы пришли русские отряды генерала Скобелева. Алайцы сопротивлялись и проиграли, саму датку окружили всадники Шабдан-батыра, союзника русских, и привели в лагерь. Писатель Борис Тагеев, служивший в тех местах, позже рассказывал, что «ласково обошелся с пленницею Белый генерал»: одарил почётными халатами и попросил склонить народ к миру. Взамен обещали пощадить её людей и дать сыновьям должности в новых волостях. Курманжан пообещала, что в долинах Алая будет тишина, и сдержала слово.
Одни потом называли это предательством, другие мудростью. Я думаю, она просто умела считать так, как считают пастухи на переправе: сколько голов дойдёт до другого берега, если гнать их против течения. Её сыновья стали волостными управителями. Камчыбек, любимец матери, тоже получил волость, и много лет этот мир держался.
Рухнул он осенью 1893 года. Таможенный разъезд, запасной унтер-офицер Боровков и трое стражников-киргизов, остановил у перевала караван с контрабандой из Кашмира: чай, ткани, кораллы, индийская конопля. Боровков отказался от взятки, и всех четверых задушили, а тела завалили камнями под скалой. Следствие показало, что за караваном стоял Камчыбек, а связать пленников велел его двенадцатилетний сын Арсланбек. В феврале 1895 года военный суд в Новом Маргелане приговорил к повешению Камчыбека и его человека Мамона Палвана, остальных отправили в Сибирь.
Мать поехала к губернатору. Тагеев писал, что она «валялась в ногах у него и молила о смягчении участи сыновей»; по другим сведениям, губернатор её не принял вовсе и позволил лишь свидание с арестантами. Тогда к ней пришли свои. Горцы, которые помнили её правительницей, готовы были отбить осуждённых силой и ждали только её благословения. Хватило бы одного кивка, и в Оше заговорили бы ружья. Курманжан выслушала их и сказала: «Горько осознавать, что уйдет в мир иной мой младший». Дальше, как передают, она объяснила, что не даст народу погибнуть из-за своего сына, и запретила нападение.
Камчыбека повесили в начале марта 1895 года на главной площади Оша, под барабанную дробь, при большом стечении народа. По словам Тагеева, перед смертью он попросил позволения помолиться, сам подошёл к палачу и сказал: «Прощай, Алай». Многие пишут, что мать стояла в толпе и смотрела. Ранние рассказчики об этом молчат, и я не стану утверждать того, чего не знаю. Точно известно лишь то, что после казни она сложила с себя всякую власть и уехала в маленький аил Мады под Ошем.
Мне всё время кажется, что эти два «нет» произнесла одна и та же девушка. В восемнадцать она нарушила обычай ради себя и не побоялась позора. В восемьдесят три года она не нарушила закон ради сына, хотя сердце, наверное, просило об этом громче, чем когда-то гордость. Обещание, которое она дала Скобелеву, в старости обошлось ей дороже, чем когда-то побег из чужой юрты.
Арсланбек и его дядья через два года вернулись из Сибири, за них хлопотал генерал Ионов. Летом 1906 года через Алай проезжал полковник Карл Густав Маннергейм, будущий президент Финляндии, и сфотографировал старую датку. Тагеев за несколько лет до того описывал её «сморщенное, похожее на печеное яблоко лицо». На одном из снимков девяностопятилетняя Курманжан сидит на коне рядом с внуком, так же прямо, как, наверное, сидела в то утро, когда уехала от мужа. Умерла она в феврале 1907 года, а сегодня её портрет напечатан на киргизской купюре в пятьдесят сомов.
Я так и не решила для себя, права ли была Курманжан, когда запретила отбивать Камчыбека. Можно сказать, что она спасла сотни чужих сыновей. Можно сказать, что мать обязана была рискнуть всем. А как думаете вы, права она была или ошиблась?
