Августовский день 1974 года в Москве выдался душным. На площади у Большого театра и потом у ворот Введенского кладбища стояли толпы. Прощались с Марией Петровной Максаковой, оперной примой, чьё меццо-сопрано слушала вся страна на протяжении трёх десятилетий.
Когда гроб уже опускали в землю на двенадцатом участке Введенского, в стороне, у самой ограды, заплакала пожилая женщина в скромном плаще. Она сжимала в руках букетик красных гвоздик. Бросила его в могилу и тихо проговорила то ли себе, то ли уходящей певице:
– Прощай, Кармен.
Этот возглас пересказывали потом в театральных мемуарах десятилетиями. Кармен была её ролью, её клеймом, её спасением. Вокруг этой партии складывалась вся жизнь Марии Петровны, и вокруг неё же сложится потом судьба двух её наследниц, дочери Людмилы и внучки, которая получит при крещении имя бабушки. Три женщины, одна фамилия, один театральный род, в котором сцена всегда стояла выше домашнего тепла.
Мы привыкли думать о больших артистических династиях как о чём-то возвышенном. Талант передаётся по крови, золотые ложи Большого театра, цветы, банкеты, ордена. Но если посмотреть на семью Максаковых внимательно, без газетных заголовков и телевизионных ток-шоу, обнаруживается совсем иная история. История о том, как профессия и одиночество переплетаются на трёх поколениях и оставляют след на каждом.
ДЕВОЧКА ИЗ АСТРАХАНИ
Будущая прима Большого родилась в 1902 году в Астрахани, в семье служащего волжского пароходства Петра Сидорова. Никаких артистических корней. Отец умер рано, и восьмилетняя Маша Сидорова пошла зарабатывать. Пела в церковном хоре за рубль в месяц, помогала матери поднимать семью. Потом было Астраханское музыкальное училище и первые сольные партии в местной опере.
Поворотным летом 1919 года в Астрахань на гастроли приехал Максимилиан Карлович Максаков, баритон, режиссёр, антрепренёр, человек с европейским именем. Он стал управляющим астраханской труппой, услышал голос Маши Сидоровой и взялся её учить. Через несколько лет она вышла за него замуж и взяла его фамилию. Он был старше на тридцать лет.
В 1923 году пара переехала в Москву. Молодую астраханку приняли в Большой театр. Потом было краткое возвращение в Ленинградский театр оперы и балета, и снова Большой, где она прослужит до самого 1953 года.
Биографы оперы пишут, что в искусстве Максакова стояла особняком. Современники, певец Сергей Лемешев и певица Вера Давыдова, вспоминали её как артистку, которой никогда не изменял художественный вкус. Партии русских классиков, Марфа из «Хованщины», Любаша из «Царской невесты», Марина Мнишек из «Бориса Годунова», звучали у неё с особой внутренней строгостью. Этой строгости и требовательности к себе она, по собственному признанию, училась у Антонины Неждановой с первых дней в Большом театре.
Но рядом с этой высокой музыкой шёл совсем другой сюжет. Сюжет страха.
ПАСПОРТ НА СКОВОРОДКЕ
В начале тридцатых, уже будучи замужем за Максаковым много лет, Мария Петровна случайно заглянула в паспорт мужа и обнаружила то, о чём он молчал всю их совместную жизнь. Максаков, оказывается, был псевдонимом. На самом деле её супруга звали Макс Шварц, он был уроженцем Черновцов и до революции имел австро-венгерское подданство.
Для тридцатых годов это был приговор. Жена бывшего подданного Австро-Венгрии в театре Сталина, такая биография могла стоить жизни. Она унесла паспорт на кухню и сожгла его прямо в сковородке. Бросила в огонь, переворачивая ложкой, чтобы пламя добралось до каждой страницы. Об этом эпизоде Мария Петровна потом рассказывала только самым близким, и эти рассказы вошли в семейные предания, которые позже передавала Людмила Васильевна.
В 1936 году Максимилиана Карловича не стало. Ей сообщили о смерти мужа во время спектакля «Царская невеста». Мария Петровна допела партию Любаши до конца и только когда опустился занавес, ушла со сцены. В этой сухой выдержке вся она. Никаких сцен, никаких слёз, всё доиграть, всё дожить до точки.
После смерти Максакова она не осталась одна. На гастролях в Варшаве познакомилась с Яковом Христофоровичем Давтяном, дипломатом, советским полпредом в Польше, одним из основателей внешней разведки. Их союз был гражданским и продлился совсем недолго. В ноябре 1937 года Давтяна арестовали прямо из её московской квартиры. Через несколько месяцев его расстреляли в Коммунарке.
А ГДЕ МОЯ КАРМЕН
Жена врага народа должна была отправиться следом или, в лучшем случае, в ссылку. Имя Максаковой действительно начало исчезать из афиш, в театре её, как говорили, «задвинули». По воспоминаниям певицы, её и балерину Марину Семёнову готовили к высылке.
И вот тогда, по самой устойчивой из театральных легенд, прозвучала та знаменитая фраза. На одном из кремлёвских приёмов Сталин обвёл взглядом зал и спросил:
– А где моя Кармен?
Свидетели уверяют, что Максакову нашли, привезли в Кремль ночью. Она пела, и после этого жизнь её, как говорила сама певица в воспоминаниях, «начала налаживаться».
Дело о высылке тихо забылось. Помогло и начало войны: театр эвакуировали, Максакова уехала в родную Астрахань. Потом снова Большой, новые партии, в 1946-м первая Сталинская премия, в 1949-м вторая, за Марину Мнишек, в 1951-м третья, за Марфу. В 1971 году её сделали народной артисткой СССР.
Об отношениях Сталина и Максаковой шептались всю её жизнь. Говорят, он бывал на её «Кармен» десятки раз.
Внучка Мария Петровна-младшая в одном интервью пересказывала семейное предание так: вождь смотрел эту оперу в её исполнении едва ли не шестьдесят раз, и видеть одну и ту же артистку в одной и той же роли столько раз, по её мнению, говорило о небезразличии. Прямых документов, разумеется, нет, есть только эта зыбкая туманная область, в которой жил весь театр Сталина.
В 2020 году внучка решилась на ДНК-тест с правнуком вождя Селимом Бенсаадом. Анализ показал, что они с заметной долей вероятности могут быть кем-то вроде двоюродных брата и сестры, но никаких твёрдых выводов на основании этой экспертизы судмедэксперты не сделали. Так что ясности в этом вопросе нет.
Сама Мария Петровна, по словам внучки, унесла свою тайну с собой.
ДОЧЬ
В 1940 году, когда Марии Петровне шёл тридцать восьмой год и она, казалось, уже похоронила возможность материнства, она родила дочь. Назвали Людмилой.
Биологическим отцом девочки был Александр Александрович Волков, баритон Большого театра. Этот факт сегодня указан и в энциклопедических статьях, и в интервью самой Людмилы Васильевны. Но в её свидетельстве о рождении в графе «отец» он не появился. Волков уехал в США, по одной из версий, спустя примерно два года после рождения дочери. По другим, более поздним свидетельствам Людмилы, он попросту отказался признать отцовство. Связь с эмигрантом, тем более с эмигрантом в Соединённые Штаты, в сорок первом году означала уголовную статью.
Мария Петровна решила не давать дочери его имя. Откуда взялось отчество «Васильевна», достоверно не известно ни в одном из открытых источников. Известно только, что мать так и не назвала Людмиле имени её настоящего отца до самой её взрослой жизни.
– Мама долгие годы была для меня загадочным, высшим существом, – говорила потом Людмила Васильевна. – Она ни разу не побывала в моей школе, никогда не разговаривала со мной по душам и не баловала, держала в ежовых рукавицах.
Растила Мария Петровна дочь одна, и это было непросто. На её плечах была не только Людмила, но и большая родня, спасавшаяся от голода в Москве. В квартире певицы постоянно жили родственники из разных городов. Прима Большого театра, лауреат трёх Сталинских премий, была единственной кормилицей этого табора.
О настоящем отце мать рассказала Людмиле, когда та уже была взрослой девушкой. Узнать о его дальнейшей судьбе удалось немногое: эмигрировал в Америку, там и скончался от тяжёлой болезни. Они так никогда и не встретились.
ГОЛОС НЕЖДАНОВОЙ И ХОЛОД ДОМА
Людмила росла в той самой квартире на Брюсовом переулке, дом семь, где жила её мать с 1935 по 1974 год. Сейчас на этом доме мемориальная доска. Окна выходят на тихий московский переулок, в нескольких шагах Никитская, в нескольких шагах Тверская. Из окон было слышно, как Мария Петровна занимается. Часами. Голос, отточенный почти до металла, прорезающий стены.
Людмила позже признавалась в интервью, что мамина опека казалась ей чрезмерной. Девочка чувствовала себя иногда не дочерью, а проектом, в который вложили слишком многое. Мать, прошедшая через 1937 год, через сожжённый паспорт, через расстрел Давтяна, иначе воспитывать не умела. У неё было две скорости: работать и держать удар. Слабость в её жизни не предусматривалась, ни в собственной, ни в дочерней.
Когда Людмила выбрала театральное училище имени Бориса Щукина, мать восприняла это сдержанно. Драматическая сцена не равнялась оперной. И всё же в 1961 году, окончив Щукинское, дочь была принята в труппу театра имени Вахтангова, где служит и по сей день.
Дебют её в комедии «Стряпуха замужем» вошёл в историю Вахтанговского. Они с Юрием Яковлевым отплясывали канкан так, что зрительный зал прервал спектакль аплодисментами. Главный режиссёр Рубен Симонов из ложи махнул рукой:
– Бисируйте!
Это были единственные «бисы» за всю историю театра.
БРАК С ХУДОЖНИКОМ И БРАК С НЕМЦЕМ
В середине шестидесятых у Людмилы начался роман с художником Феликсом-Львом Збарским, сыном того самого академика Збарского, который бальзамировал Ленина. Двойное имя сын получил в честь Льва Карпова и Феликса Дзержинского, людей, которых отец почитал больше других. Вокруг этой семьи всегда стоял лёгкий дух эпохи.
Збарский был старше Людмилы на девять лет, ради неё ушёл от первой жены, манекенщицы Регины. Жили в его богемной мастерской в центре Москвы, где собирались актёры, режиссёры, литераторы и художники. Расписаны они не были, брак был гражданским. В 1970 году у них родился сын Максим.
Художник, как потом говорила Людмила Васильевна, оказался ревнив и не приспособлен к роли отца. Когда сын был ещё совсем маленьким, Збарский предложил уехать в Израиль. Людмила отказалась, и они расстались. Збарский эмигрировал, потом перебрался в США, где и умер в 2016 году. Сын после развода был записан на материнскую фамилию. Контакта с отцом у него фактически не сохранилось.
В 1974 году, в год смерти Марии Петровны, Людмила встретила Петера Андреаса Игенбергса, немецкого предпринимателя, доктора физико-математических наук, уроженца Праги, происходившего из прибалтийских немцев. Он приезжал в Москву по делам. Брак с иностранцем в семидесятые был для советской актрисы поступком на грани катастрофы. Документы оформляли месяцами, ЗАГС требовал справки чуть ли не до десятого колена. Игенбергс согласился перебраться в Москву, чтобы быть рядом с женой.
– За мужем я как за каменной стеной, – повторяла потом Людмила Васильевна.
После замужества за иностранцем актрисе на годы фактически закрыли выезд за рубеж и временно перестали приглашать в кино, изъяв из ряда фильмов даже её фотографии. Она пережила и это. Театр Вахтангова от неё не отказался.
В 1977 году в Мюнхене у Людмилы и Петера родилась дочь. Назвали Марией, в честь бабушки. Так в семье снова появилась Мария Максакова. Но это уже совсем другая история.
ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ПРИМЫ
Мария Петровна Максакова умерла 11 августа 1974 года, всего за три года до рождения внучки, которой передадут её имя. Её похоронили на Введенском кладбище, на двенадцатом участке, рядом с Максимилианом Карловичем Максаковым, который когда-то услышал девочку Машу Сидорову в астраханской опере и сделал из неё Кармен.
После неё остались воспоминания «Жизнь на сцене», три Сталинские премии, два ордена Ленина, мемориальная доска на доме номер семь в Брюсовом переулке, фестиваль её имени в Астрахани, улица в том же городе и десятки записей, которые сегодня берегут коллекционеры пластинок. Голосом, нервами и упорством она выстроила целую оперную традицию, к которой потом обращалась не одна певица русской школы.
Людмила Васильевна, её дочь, продолжила служить в театре имени Вахтангова, как и в день своего дебюта в «Стряпухе замужем». Народная артистка РСФСР, лауреат Государственной премии России. У неё свой путь, свои роли, свой характер, который в семейных интервью она называла наследством матери. Та самая выдержка, тот самый прямой взгляд, та самая способность не показывать слабости.
И тот старушечий шёпот у могилы в августе 1974-го, «прощай, Кармен», звучит сегодня уже не только над Марией Петровной. Он распространяется на весь этот удивительный, очень русский и очень советский век Большого театра, частью которого она была.
