— Господи, что это? — сорвался на хриплый шепот голос великого акушера Александра Лурье…
В ослепительной белизне операционной родильного дома № 16 морозным утром 4 января 1950 года повисла тяжелая, звенящая тишина. Акушерка медленно сползла по кафельной стене в глубокий обморок.
На холодном металлическом столе лежала девятнадцатилетняя Катя Кривошляпова, жена личного водителя всесильного Лаврентия Берии. Из ее чрева доктор извлек не одного младенца, а жуткий, невозможный сгусток плоти: две крошечные головы, четыре тонкие ручки и три ноги. Третья нога, состоявшая из двух сросшихся конечностей с девятью пальцами, росла перпендикулярно спине, словно уродливый древесный корень.
Подопытные крысы
…История сиамских близнецов Марии и Дарьи Кривошляповых — это не просто медицинский казус. Это черная, зияющая рана на теле советской медицины, эпитафия двум душам, запертым в одном искалеченном теле.
Их перевели в Институт педиатрии Академии медицинских наук СССР под крыло прославленного физиолога Петра Анохина. Официально государство взяло девочек на полное обеспечение. Неофициально — сделало из них самых долгих лабораторных крыс в истории отечественной науки.
— Мы были не как люди, а как подопытные крысы, — спустя десятилетия, захлебываясь от дешевой водки и старой обиды, будет рассказывать журналистам Дарья. — Нас кололи иголками. Одной сестре в левую руку, другой — в правую. Смотрели, закричим ли мы одновременно. Нам было больно, невыносимо больно, но кто нас спрашивал? Мы хотели мамину грудь, а нам вводили радиоактивные изотопы йода, чтобы проследить кровоток.
В три года их положили на лед. Прямо голыми. Одна нянечка принесла таз со льдом, а врачи стояли вокруг с секундомерами. Они хотели проверить, заболеют ли сестры обе сразу от переохлаждения.
— Я помню глаза этого академика Долецкого — он смотрел на меня не как на ребенка, а как на географическую карту, — вспоминала Маша. — Им было плевать, больно нам или нет, им нужны были графики для диссертаций.
Две души в одном теле
Маша, холерик с горящими темными глазами, билась в истериках, кусала губы до крови и пыталась расцарапать лицо белым халатам. Даша, флегматичная и тихая, только отворачивалась к холодной больничной стене. У них были идентичные гены, общая кровеносная система, толстый кишечник и мочевой пузырь. Но нервные системы кричали вразнобой. Когда Маша хотела бежать, Даша желала спать. Их жизнь была бесконечной, мучительной борьбой воли внутри единого тела.
— Перестань дергаться, дура! — шипела Маша в двенадцать лет, сидя в коридоре Центрального научно-исследовательского института протезирования. — Ты опять тянешь нас вправо! Я хочу посмотреть в окно, там воробьи!
— А я хочу спать, Машка. Отвяжись, — сонно бормотала Даша, закрывая свои глаза. — Тебе вечно неймется. Зачем тебе эти воробьи?
— Затем, что если я не буду смотреть на мир, то сойду с ума в твоей компании!
В этом диалоге, читатель, заключена вся трагедия их существования. Две личности, намертво сваренные судьбой. Два разных характера, вынужденные делить один пьяный угар и одну тюремную камеру собственного тела.
— Самое страшное — это туалет. У нас общая кишка. Если у Дашки запор, то я готова лезть на стенку. Я чувствую, как распирает мои внутренности ее калом. Это унизительнее любых опытов врачей. Ты не принадлежишь даже собственным экскрементам.
В НИИ протезирования им ампутировали ту самую третью ногу. Потеря этой мертвой, лишней конечности внезапно оказалась для них катастрофой. Она служила противовесом. Лишенные ее, сестры навсегда разучились нормально ходить, передвигаясь на коленях или ползком, опираясь на тяжелые деревянные брусья.
— Когда нам ампутировали третью ногу, мы полгода лежали лицом в подушку. Мы думали, что теперь вообще никогда не выйдем на улицу. Зачем жить, если над тобой будут смеяться еще громче? Эта нога была уродливой, но она давала равновесие. Без нее мы стали двумя мешками костей, которые вечно заваливаются набок.
Спрятанные за железным занавесом
А потом пришел алкоголь. Огненная вода стала единственным мостиком между их враждующими сознаниями. Только будучи одинаково пьяными, Маша и Даша могли найти хрупкое согласие.
— В интернате пили все — и сторож, и кастелянша, и дети-инвалиды. Нам наливали первыми, — вспоминала Даша. — Жалели. Или смеялись. Какая разница? Главное, что бутылка грела руки. А потом внутри. Без нее уснуть невозможно — чужое дыхание рядом сводит с ума.
Советский Союз стыдливо прятал их за железным занавесом. До тех пор, пока в промозглом 1982 году в столицу не приехала юная британская журналистка Джульет Батлер. Именно она, прорвавшись сквозь кордоны КГБ и липкую паутину лжи, нашла этих женщин в убогой однокомнатной квартире на окраине.
— Они сидели на засаленном диване, перед ними стояла бутылка „Столичной“», — писала Батлер. — Одна смотрела на меня с лютой ненавистью, вторая — с животным страхом. И обе курили одну сигарету на двоих, передавая ее друг другу дрожащими руками.
Мечта о мужике
О мужчинах больше всего мечтала Маша. Она была холериком: дерзкой, физически более крепкой (именно она несла основную тяжесть их общего тела при ходьбе на костылях). И отчаянно желала нормальной женской доли. Даша же, флегматичная тихоня-отличница, относилась к этим порывам с брезгливым раздражением.
В 1990-х годах сестры жили в московском пансионате для престарелых №6. Там был тихий одинокий пенсионер Николай Валентинович — он чинил им телевизор, прибивал полочки и приносил продукты. Маша влюбилась в него без памяти.
— Женись на нас, Коля! — кричала она ему через весь коридор. — Мы тебе детей родим!
Мужчина краснел, отшучивался и старался быстрее скрыться в своей комнате. Для него это было милосердием к убогим. Для Маши — крушением мира. Соседка по интернату вспоминала, как пьяная Маша рыдала на плече у Даши:
— Он просто боится нашего счастья! Он не понимает, как мог бы стать счастлив!
Был еще один эпизод, который они обсуждали в интервью немецкой прессе. Сестры всерьез планировали найти мужчину исключительно ради зачатия.
— Мы найдем красивого, умного. Пусть только даст семя. А воспитаем мы сами, я буду правой рукой качать люльку, а ты — левой, — говорила Маша сестре.
Даша отвечала ей ледяным презрением:
— Ты дура, Машка. Какая люлька? Нас самих в детдоме чуть не сгноили. Наш ребенок будет таким же уродом, если вообще выживет.
Эти ссоры часто заканчивались тем, что одна тянула общий торс вправо, к бутылке, чтобы забыться, а другая — влево, пытаясь дотянуться до иконы…
Правда, выплеснувшаяся наружу
Когда рухнул Советский Союз, страшная правда выплеснулась наружу. Сестер впервые показали по телевидению. Страна ахнула, ужаснулась и тут же забыла. Для толпы они стали ходячим цирковым уродством. Подростки бросали камни в их окна. Соседи требовали выселить «монстров» из подъезда.
— Люди думают, что сиамские близнецы — это романтика, как в кино. Две головы шепчутся перед сном. Черта с два. Мы ненавидим мысли друг друга. Я слышу, как она мечтает о мужиках, которых я презираю. Я знаю каждый ее гнилой зуб, каждую ее дурную мысль. Это не двойная жизнь, это ад, умноженный на два.
Самым жестким ударом стала встреча с матерью, которая когда-то их бросила.
— Мы искали ее тридцать лет. Нашли адрес, приехали… На пороге стояла старая, жирная тетка. Посмотрела на нас, перекрестилась и сказала: «Чур меня». Закрыла дверь. Знаешь, читатель, опыты профессора Анохина с его иголками показались мне раем по сравнению с этим взглядом родной матери, — вспоминала Маша. — Она родила нас и сошла с ума. Отец подписал бумагу, что мы мертвы, и женился снова. Мы никому не нужны. Мы — ошибка природы, которую государство использовало, выбросило и забыло оплатить счет за наше погребение.
Запойный алкоголизм выжег их изнутри. К началу нулевых Мария Кривошляпова превратилась в буйную, агрессивную фурию. Дарья Кривошляпова тихо угасала от почечной недостаточности. Общие органы отравляли сами себя продуктами распада спирта.
Тринадцатого апреля 2003 года, в своей грязной московской квартире, умерла Маша. Ее сердце, изъеденное кардиомиопатией, остановилось.
— Нет… нет, сестренка, просыпайся! — выла Даша, тряся общее тело. — Мы же договорились дожить до весны! Открой глаза! Ты назло мне это сделала, да?!
Но Маша навсегда замолчала…
Одна могила на двоих
Кровообращение продолжалось, мозг Даши получал кислород, поддерживаемый аппаратурой скорой помощи, но токсины умирающей сестры стремительно разрушали ее собственный организм.
Дарья пережила Марию ровно на двадцать семь часов. Четырнадцатого апреля 2003 года врачи Института имени Склифосовского отключили аппараты. Уникальный природный эксперимент длиной в пятьдесят три года, три месяца и десять дней завершился.
Тела сестер были кремированы 16 апреля 2003 года в крематории Николо-Архангельского кладбища. Урна с их общим прахом захоронена на Ваганьковском кладбище в Москве, в колумбарии секции № 57. Надпись гласит: «Кривошляповы Мария Ивановна и Дарья Ивановна. 4.01.1950 — 13-14.04.2003»…
