Двое, лежавшие под ледяными одеялами, дрожали, прижимаясь друг к другу не от любовной страсти — от холода.
— Ну, матушка, горяча наша первая брачная ночка, — промолвил новобрачный, стуча зубами.
Авдотья молча порвала подол кружевной сорочки — посыпались оттуда жемчуг, камни драгоценные и монеты золотые, на те жемчужины «купили» супруги себе у караульных два тулупа, чтобы дожить до утра. Сообразительной оказалась невеста шута Михаила Голицына, даром звала ее императрица Анна Иоанновна, «дура».
История князя-шута Михаила Алексеевича Голицына началась 27 октября 1687 года, за два года до падения деда, фаворита правительницы Софьи. Несмышленышем он был увезён в ссылку: сначала в Каргополь, затем в Холмогоры, в деревянный архиерейский дом, где зимой стены покрывались изнутри белым инеем. Мальчик рос среди северных сосен и монастырских стен, но дед, Василий Васильевич, человек европейски образованный, сумел дать внуку знание языков, интерес к наукам и привычку думать самостоятельно.
— Запомни, Мишенька, — говорил старик, сидя с внуком у слюдяного окошка, за которым выла метель, — за морем не только ткани и вина. За морем — мысль. Пока русский человек будет думать, что до него всё придумали в Кремле, он так и будет сидеть в снегу и молиться на иконы. Учись не для чина — для себя.
— А если меня за это накажут? — спрашивал мальчик, которому было тогда лет десять.
— Накажут непременно, — отвечал дед, усмехаясь в бороду. — Но ты будешь знать, за что страдаешь. Это, поверь мне, уже половина счастья.
В ссылке Мишенька Голицын женился первый раз. Ему было 24 года, а избранницей стала Марфа Максимовна Хвостова, семнадцатилетняя невеста, происходила из древнего, но обедневшего рода. В некоторых родословных росписях её называют Ириной, возможно, по монашескому имени. Жена родила ему дочь и сына, Елену и Николая. Елена впоследствии вышла замуж за графа Апраксина. Николай стал капитаном гвардии.
Когда в 1714 году старик умер, Пётр I дозволил семейству опального возвратиться из ссылки, а потом, оценив способности внука бывшего фаворита, вернул юношу ко двору и в 1716-м году отправил учиться за границу. Михаил слушал лекции в Сорбонне, вращался в парижских салонах, впитывал в себя знания — дед мог бы им гордиться.
Возвратившись, Михаил Голицын делал военную карьеру, воспитывал детей, но в 1729 году умерла его Марфа — после утраты князь исхлопотал новое разрешение на выезд в Европу, оставил детей на попечение родни и уехал в Италию, страну, которая его и погубила.
Её звали то ли Мария Францишка, то ли Лючия. Одни источники называют её баронессой, другие — дочерью трактирщика; в России о той, кого полюбил вдовый князь, знали до обидного мало. Девушка была моложе Голицына на 20 лет и исповедовала католичество. Но есть ли чувствам дело до религиозных тонкостей?
В Флоренции, в галерее Уффици, они стояли у «Мадонны» Рафаэля, и он говорил ей, что в России тоже есть иконы, но там Бог смотрит строго, а здесь — с жалостью.
— Выходит, мой Бог милосерднее твоего? — засмеялась девушка. — Тогда пусть он нас соединит, потому что твой строгий Бог не позволит этого…
Голицын тайно перешёл в католичество: не из убеждения, а из желания обвенчаться с любимой. В 1732 году в Россию он привёз юную жену и маленького сына, названного Иваном, поселил их в Немецкой слободе, надеясь, что никто не узнает. Говорили, что Мария Францишка для конспирации даже носила мужское платье. Узнали и донесли императрице.
Анна Иоанновна, женщина, которая запросто делила ложе с иностранцем и иноверцем Бироном, привечала иностранных министров, не простила русскому князю католического венца, к тому же она терпеть не могла и род Голицыных, бывших среди тех, кто пытался ограничить её самодержавие кондициями. Михаила Алексеевича вытребовали в Петербург, допросили «с пристрастием» в Тайной канцелярии. Была допрошена и жена.
Приговор был безжалостен: брак с итальянкой признали незаконным, жену выслали из страны, разлучив и мать, и отца с прижитым в этом крамольном супружестве сыном. Что стало с Иваном — неизвестно. А Михаила Алексеевича, пятидесятилетнего майора, имевшего взрослого сына-поручика, разжаловали в придворные шуты.
В обязанности Голицына входило подавать царице квас. Его и называли Квасником. Помимо «Квасника», за князем Голицыным при дворе закрепилось и другое прозвище: «Хан самоедский», и «Кульковский», с последним Голицын стал персонажем анекдотов. Первое время он ещё пытался шутить по-своему — с парижской усмешкой, с сарказмом, тонко и хлестко.
До нашего времени дошло несколько острот князя Голицына, которые считаются исторически достоверными. Самой знаменитой остаётся его реплика, брошенная всесильному Бирону: на вопрос фаворита, что думают о нём россияне, Квасник ответил, что одни считают его Богом, другие — дьяволом, «правда, никто — человеком».
Сохранился и его ответ старику-вельможе, жаловавшемуся на поздний брак:
— Боюсь, детей мне уже не родить.
— Это точно! Но вы также должны опасаться, что они у вас родятся, — парировал Голицын.
Но при дворе Анны Иоанновны ценились не остроты, а унижение. Не понимала императрица умных шуток, предпочитая грубые выходки, заставлявшие ее хохотать до колик. Вот когда шуты колотили друг друга или изображали скабрезности — это да, это было весело. Непристойную шутку придумала и сама Анна Иоанновна, решив женить пожилого князя на своей любимой калмычке.
Авдотья Буженинова не была карлицей, как иногда пишут. Она была миниатюрной женщиной тридцати лет, некрасивой, но пользовавшейся особым расположением Анны Иоанновны. Её называли то калмычкой, то камчадалкой, и эта путаница отражает общую неопределённость её происхождения. Фамилия Буженинова была не родовой, а прозвищем: её дали в честь любимого блюда императрицы — буженины, или потому, что от неё сильно пахло топлёным жиром, которым она намазывалась вместо мытья, как было принято у её народа.
В придворной иерархии шутов Буженинова стояла на самой низкой ступени: над ней смеялись даже те, кто сам был посмешищем. Ею брезговали демонстративно, театрально, так, чтобы видели другие: отодвигались за столом, морщились, когда она проходила мимо, отпускали шутки про её запах и её рост.
Но Авдотья не была безответной жертвой. На любую попытку схватить её, толкнуть, ущипнуть или «пошутить» руками она отвечала с яростью, которая плохо вязалась с её маленькой фигурой: могла вцепиться ногтями, ударить, пустить в ход зубы. Поговаривали, что после её «отпора» иные шутники уходили с расцарапанным лицом или прихрамывая. Её считали злой, и именно поэтому оставляли в покое.
Однажды Анна Иоанновна спросила, кого Буженинова хочет себе в мужья; Авдотья выбрала Голицына — тихого, кроткого, того, кто не стал бы её обижать. Императрица обрадовалась: это был идеальный повод для нового спектакля.
В феврале 1740 года по приказу царицы со всей России свезли в Петербург триста человек «всех племён и народов». Шествие возглавлял слон, на котором стояла железная клетка с новобрачными. Свадьбу играли в церкви по православному обряду, а потом весь этот ярмарочный караван проехал по главным улицам мимо Зимнего дворца.
Ледяной дом, построенный специально для брачной ночи, был чудом инженерной мысли и символом человеческой жестокости одновременно. В свадебную ночь, когда императрица с придворными напились, наелись и удалились в протопленные дворцовые покои, Голицына и Авдотью оставили вдвоём в ледяной спальне. С ледяными одеялами, с ледяными дровами в ледяных каминах.
— Раньше молодых спать водили в «холодную» горницу, — басом пророкотала императрица. — Чтобы любовь была жарче. Вот и вы, дорогие, старайтесь, любитесь, тогда и согреетесь.
Придворные угодливо захохотали, кутаясь в меха. Мороз в ту ночь стоял такой, что птицы падали на лету, а за дверьми, у ледяных пушек, стоял караул. Солдатам было приказано не выпускать новобрачных до утра. Думала ли императрица, что они могут и не выжить среди льда?
Но они выжили, укрываясь солдатскими тулупами. Вот таким был финал долгой, медленной казни, которую императрица устроила человеку, посмевшему полюбить не так, как было дозволено.
После смерти Анны Иоанновны в октябре 1740 года шутов распустили. Голицыны уехали из Петербурга в село Братовщино, что на старой Троицкой дороге, ведущей в Троице-Сергиеву лавру. Авдотья Ивановна 24 ноября 1740 года родила сына Андрея. А в 1742 году она умерла при родах еще одного сына — Алексея. Голицын снова остался один.
Четвёртой жены, по православному обряду, быть не могло: церковь допускала лишь три брака. Но второй брак князя — с итальянкой — был признан недействительным. И в 1744 году пятидесятисемилетний князь женился на Аграфене Алексеевне Хвостовой, родственнице своей первой жены.
Аграфена была на тридцать шесть лет моложе мужа. За девять лет она родила ему дочерей: Варвару, Анну и Елену, и умерла в последних родах 10 мая 1750 года, произведя на свет дочь, которая прожила всего несколько дней. Михаилу Голицыну было шестьдесят три года.
Он пережил последнюю жену на четверть века. В тишине подмосковных лесов бывший шут, бывший князь, бывший парижанин писал мемуары и разводил сад. Он умер 18 июня 1775 года, при Екатерине Великой, восьмидесяти семи лет от роду.
Судьбы детей князя, переживших детство и отрочество, сложились по-разному. Старшая дочь Елена умерла молодой, не дожив и до сорока. Её брат Николай дослужился до капитана гвардии, но умер бездетным. Дети от последнего, четвёртого брака с Аграфеной Хвостовой: Варвара умерла в двадцать лет, не успев выйти замуж; Анна вышла замуж за Фёдора Григорьевича Карина и после ранней смерти родителей воспитывалась в доме Апраксиных.
Андрей, сын Михаила Голицына и Авдотьи Бужениновой, зачатый вскоре после свадьбы в Ледяном доме, стал майором — он был единственным, чья линия не прервалась. Именно от него пошло всё дальнейшее потомство рода, который существует и сегодня.
