Женщина, угодившая в объятия, куртизанкой не была. Но от ее смелости покраснели бы и самые отважные дамы полусвета. Впрочем, было темно и никто ничего не стеснялся.
Теплый августовский вечер 1854 года опустился на Петербург, но в кабинете начальника III отделения собственной его императорского величества канцелярии еще не погасли свечи.
Леонтий Васильевич Дубельт сидел за массивным столом, заваленным бумагами, однако взгляд его был устремлен не в служебные реляции, а в собственный дневник — туда, куда он привык изливать не столько официальные донесения, сколько тяжкие думы, вызванные бесконечной чередой людских пороков и прегрешений.
Чернила на недавно исписанной странице еще блестели, и генерал, прежде чем поставить дату, перечитал написанное, поморщившись так, словно откусил неспелого лимона.
«В потемках какая барыня достанется какому барину, с тою он имеет дело», — вывела его рука, и слова эти, точно змеи, выползли из-под пера, заставив Дубельта содрогнуться от омерзения.
Мужчина любил жену, был примерным семьянином, и разнузданность, творящаяся под самым его носом, в доме супруги московского генерал-губернатора, оскорбляла в нем не только блюстителя нравственности, но и человека.
Запретить бы эти амуры, разогнать бы всех этих юных повес, да только как прикажешь наводить порядок, когда сама хозяйка, пятидесятипятилетняя графиня Аграфена Федоровна Закревская, не просто попустительствует, а лично участвует в играх в темноте? Бросить тень на имя жены всесильного генерал-губернатора?
— И не такие головы слетали с плеч за меньшую дерзость, — тяжело вздохнул Леонтий Васильевич.
Было отчего заскрестись кошкам на душе у главы тайного сыска. Сведения, что стекались к нему со всей империи, как правило, не баловали разнообразием, но то, что происходило в Москве последние годы, иначе как выдающимся непотребством не назовешь. А в центре этого разгула, подобно яркой комете, сияла Грушенька — единственная, а потому совершенно избалованная дочь графа Федора Андреевича Толстого.
В 1818 году, когда красавице Аграфене Федоровне едва минуло девятнадцать лет, ее выдали замуж за тридцатипятилетнего генерала Арсения Закревского. Богатая наследница, зачитывавшаяся французскими романами и слывшая легкомысленной добрячкой, связала судьбу с почти неимущим педантом. От такого мезальянса никто не ждал ни счастья, ни покоя, ожидания сбылись сполна: с самого начала супружеской жизни в доме Закревских благополучия не водилось.
Дубельт перебирал в памяти донесения, словно пытаясь отыскать в них ключ к этой странной, мятежной натуре. До него доходили слухи о том, что в 1823 году, отправившись в самостоятельное путешествие за границу, Аграфена влюбилась во Флоренции в принца Леопольда Саксен-Кобургского, которому позже суждено было стать королем Бельгии.
Муж, оставшись в России, не скрывал облегчения: он искренне надеялся, что ветреная жена останется во Франции или Италии навсегда. Но любовный роман закончился болезненным разрывом — во Флоренции Леопольд объявил красавице, что не может сопровождать ее в Ливорно, и несчастная Аграфена, будучи на балу, упала в обморок, на глазах у всего света. Обиженная и разочарованная, она вернулась к супругу.
Вскоре Закревского назначили генерал-губернатором в Финляндию, и тут Грушенька внезапно разглядела многочисленные, доселе скрытые, достоинства своего брака. Под началом у мужа служили такие молодые и красивые офицеры!
В туманной Финляндии закрутился ее легендарный роман с поэтом Евгением Баратынским, который, будучи унтер-офицером, попал под обаяние этой «Медной Венеры». Баратынский служил под началом ее мужа и не смог устоять перед шармом Аграфены. «Она сама несчастна; это роза, это царица цветов, — писал он о ней, — но поврежденная бурею; листья ее чуть держатся и беспрестанно опадают… Ужасно!»
В 1828 году, уже после возвращения в столицу, вокруг блистательной женщины закружилась вся поэтическая элита. Ее дом на Исаакиевской площади стал местом паломничества для знаменитостей. Князь Петр Вяземский, сам не чуждый увлечения «Медной Венерой», писал Пушкину с горькой иронией, ревнуя: «Я уже слышал, что ты вьешься около моей медной Венеры».
Александр Сергеевич, отвечая Вяземскому, признавался с откровенностью влюбленного человека: «Если б не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи».
И это была не простая дань вежливости — Аграфене Федоровне он посвятил свой знаменитый «Портрет», где сравнил ее с «беззаконною кометой в кругу расчисленном светил» — строки, которые как нельзя лучше подходили этой мятежной, независимой женщине. Позже Пушкин вывел Аграфену Закревскую в «Евгении Онегине» под именем Нины Воронской — той самой «Клеопатры Невы», чья мраморная красота не могла затмить обаяния обычной Татьяны.
Закревская не знала страха, бравировала своим отношением к свету, презрев общественное мнение, шла наперекор ему с дерзостью настоящей царицы. Аграфена отдавала предпочтение мужскому обществу, заявляя, что попросту не умеет разговаривать с дамами.
Любовные увлечения она не скрывала, как и свою сложную, полную противоречий натуру: страстная любительница французских романов, в минуты скорби она искренне молилась по-старообрядчески — «двумя перстами», потому что бабушка воспитала ее в старой вере.
Перелистнув несколько страниц документов, Дубельт невольно задержался на тех сведениях, что касались переезда Закревских в Москву. В 1848 году, когда Европу лихорадило от революций, Николай I, искавший железной руки, назначил Арсения Андреевича генерал-губернатором Первопрестольной. Это назначение стало темой для множества анекдотов.
Если Закревский наводил порядок, вводя жесткие ограничения на всё — вплоть до времени окончания балов, грозно изрекая свои коронные фразы: «Я здесь закон!», «Не позволю!» и «Упеку!», то его супруга, пользуясь его грозной властью как ширмой, беспрепятственно устраивала танцы и спектакли, собирая у себя самую веселую публику.
Контраст был разительным: пока мужа в городе прозвали Арсеник-пашой и Чурбан-пашой за деспотизм и скудоумие, Аграфена оставалась душой общества. И вот теперь — этот донос, вызвавший у Дубельта такую душевную боль.
Что могло быть гаже для блюстителя порядка? Но самое отвратительное ждало впереди: на одном таком вечере, в темноте, юной графине Лидии Нессельроде, дочери Аграфены, достался некий Муханов.
В темноте Муханов каким-то чутьем или осязанием угадал партнершу. Узнал и остался доволен настолько, что на следующий же день, разгоряченный воспоминаниями, попытался повторить пройденное при дневном свете. Но вместо ласки получил пощёчину — такую звонкую, что ее звук «слышали» по всему городу.
Истинная причина охлаждения графини Нессельроде оставалась загадкой: то ли услуги нового знакомого показались ей «неисправными», то ли сама интрижка была лишь минутной игрой, от которой она, в отличие от матери, предпочла отказаться.
Дубельт отложил перо, прошелся по кабинету. Муж Лидии, Нессельроде-младший, сын всесильного министра иностранных дел, был вхож в лучшие дома Европы. Его брак с дочерью Закревского считался одной из самых блестящих партий своего времени. Скандал, если бы он вышел наружу, уничтожил бы репутацию всей семьи. Но глава III отделения знал, что обязан хранить тайну. Ничего не попишешь — бросить тень на графиню Закревскую не позволят даже ему.
Парадокс в том, что Аграфена Федоровна была не просто распутной авантюристкой. Рядом с мужем, который своими поборами и шпиономанией терроризировал всю Москву, она умудрялась быть доброй до слабости.
Помогала всем без разбора, ходатайствуя за опальных, бывало, могла смягчить гнев «чугунного» мужа, добиться прощения для какого-нибудь несчастного, над которым муж уже занес топор репрессий.
Император Александр II, сменивший на престоле отца, в 1859 году отправил деспотичного графа Закревского в отставку. Дальнейшие годы Закревские провели в Италии, куда перебрались к дочери.
Во Флоренции, в 1879 году оборвалась жизнь той, кого когда-то называли «Клеопатрой Невы». Она ушла тихо, окруженная семьей. Бурная жизнь, романы с принцами и поэтами — всё осталось в прошлом, как и запись Дубельта, затерявшаяся в архивах III отделения.
