Утром 5 ноября 1796 года Екатерина II, как обычно, встала рано. Во дворце уже ждали доклады, секретари готовили бумаги, слуги бесшумно проходили по знакомым коридорам. День начинался так, как начинались сотни других дней её долгого царствования.
Потом императрица ушла в уборную комнату и долго не возвращалась.
Тревога возникла не сразу. При дворе привыкли, что государыня распоряжается своим временем сама, никому не объясняя, почему задержалась или изменила порядок дня. Но вскоре слуги решились войти.
Екатерина лежала на полу без сознания. Женщина, которая тридцать четыре года держала в руках судьбу огромной империи, больше не могла позвать на помощь, отдать приказ или подписать бумагу.
Ей было шестьдесят семь лет.
Для XVIII века это был почтенный возраст. Особенно для человека, который почти всю жизнь провёл в напряжении, среди заговоров, войн, придворных интриг, семейных обид и государственной работы. Но старость монарха никогда не была только личным делом. В Зимнем дворце она становилась политическим известием, которого боялись не меньше, чем поражения в войне.
Болезнь государя могла изменить всё. Если придворные замечали слабость, они начинали думать о будущем. Министры осторожнее выбирали слова. Фавориты искали новых покровителей. Иностранные послы отправляли в свои столицы шифрованные депеши. Наследники прислушивались к каждому шороху за дворцовыми дверями.
Екатерина слишком хорошо знала цену этой тревоги.
Она пришла к власти летом 1762 года после переворота, который сверг её мужа, императора Петра III. Ещё вчера он был самодержцем, а через несколько дней после отречения оказался мёртв. При дворе менялись не только лица, но и выражения лиц: вчерашние сторонники спешили присягнуть новой правительнице, а вчерашние враги учились говорить почтительно.
Такой урок не забывается.
Екатерина понимала, что престол держится не на золоте короны и не на торжественных формулах. Он держится на уверенности окружающих. Пока государыня бодра, собрана, принимает решения и помнит каждую подробность, её власть кажется незыблемой. Но стоит ей показать слабость, как рядом появляются люди, готовые решить, что время уже изменилось.
Поэтому она не любила жаловаться.
Женщина, которая привыкла распоряжаться всем
Екатерина много работала. Её день складывался из докладов, писем, аудиенций, придворных дел, дипломатических известий и разговоров с людьми, от которых зависела жизнь государства. Она читала бумаги, делала пометки, диктовала распоряжения, следила за назначениями, интересовалась армией, торговлей, культурой, воспитанием внуков.
Она писала письма легко и много. Любила театр, читала, размышляла о книгах, сочиняла пьесы. В её кабинете государственное соседствовало с личным: рядом с докладами могли лежать книги, письма, записки о семейных делах.
Эта привычка к постоянной занятости была не просто чертой характера.
Работа давала Екатерине ощущение контроля. Пока перед ней лежали бумаги, пока министры ждали решения, пока из разных концов империи приходили донесения, она оставалась хозяйкой своей жизни. Болезнь разрушала эту привычную власть. Она заставляла ждать, терпеть, зависеть от чужого совета и от собственного тела.
А зависеть Екатерина не любила. С возрастом её самочувствие ухудшалось. Современники упоминали боли в ногах, отёки, усталость, трудности с движением. Накануне её последних лет жизни она стала менее подвижной, хотя старалась не менять привычного распорядка слишком заметно.
Тело медленно требовало своего. Но при дворе никто не мог сказать об этом громко. Слишком многое зависело от того, какой увидят императрицу во время приёма: уверенной или усталой, оживлённой или рассеянной, легко поднимающейся с кресла или вынужденной опираться на руку придворного.
Власть имеет свой театр. И Екатерина знала его правила лучше многих.
На публике следовало держать спину прямо, говорить ровно, не показывать боли. Даже обычная усталость могла быть замечена, пересказана, преувеличена. Придворная сплетня никогда не останавливалась на одном наблюдении. Чья-то бледность превращалась в тяжёлую болезнь, короткая аудиенция в признак гнева, закрытая дверь в знак будущей опалы.
Чем старше становилась Екатерина, тем внимательнее следили за каждым её движением.
Врач, которому нельзя было доверить слишком много
Одним из людей, наблюдавших здоровье императрицы, был Джон Роджерсон, шотландский врач, давно служивший при русском дворе. Он прибыл в Россию ещё в молодости и стал известным медиком Петербурга. Екатерина доверяла ему больше, чем многим другим врачам, но и это доверие имело границы.
Лейб-медик мог быть близок к монарху, знать его привычки, видеть признаки усталости. Но он не мог распоряжаться временем государыни. Не мог запретить ей принимать министров. Не мог закрыть перед ней дверь кабинета и сказать, что сегодня бумаги подождут.
Тем более в XVIII веке, когда медицина ещё не умела бороться со многими болезнями, которые сейчас кажутся понятными.
Врачи наблюдали пульс, советовали покой, диету, прогулки, ванны, растирания. Часто назначали кровопускания и сильнодействующие средства, которые могли не помочь, а ослабить пациента ещё сильнее. Причины высокого давления, сосудистых нарушений и инсульта оставались неясными.
Современный человек, зная о гипертонии и профилактике инсульта, легко ищет в прошлом понятный диагноз. Но источники XVIII века не дают такой точности. Можно говорить только о признаках, которые историки и врачи позднее сопоставляли с тяжёлым сосудистым заболеванием: отёках, слабости, головных болях, ухудшении общего состояния.
Что бы ни стало причиной, Екатерина не собиралась превращать свою болезнь в главную тему дворцовой жизни. точная причина, Екатерина не собиралась превращать свою болезнь в главную тему дворцовой жизни. Она могла выслушать совет, но решение оставляла за собой.
В этом заключалась странная судьба придворного врача. Он отвечал за здоровье человека, который был важнее всех остальных пациентов страны, но не имел права приказать ему лечь в постель. Он видел опасность, но не мог сделать её публичной. Он должен был лечить и одновременно хранить молчание.
А молчание при дворе было частью службы.
Наследник, которого она не подпускала близко
Особую тревогу для Екатерины вызывал вопрос о престолонаследии.
Её сын Павел Петрович давно был взрослым человеком, но оставался наследником, отстранённым от настоящей власти. Между матерью и сыном не сложилось доверия. Павел болезненно переживал своё положение, а Екатерина относилась к его характеру, вкусам и окружению с настороженностью.
Они жили рядом, но не были близки.
При дворе знали, что императрица много занимается воспитанием внуков, особенно Александра. Слухи о возможной передаче престола в обход Павла ходили давно. Они тревожили наследника и его сторонников, хотя надёжных свидетельств о готовом указе Екатерины на этот счёт нет.
Но даже слух способен влиять на жизнь дворца.
Павел ждал своего часа. Екатерина понимала это. Она видела, что после её смерти привычный порядок может исчезнуть почти мгновенно. Люди, служившие ей десятилетиями, окажутся перед новым государем. Решения, которые она считала правильными, будут пересмотрены. Приближённые потеряют влияние. Старые обиды выйдут наружу.
Поэтому болезнь для неё была не только болью в теле.
Она означала приближение той минуты, когда власть перейдёт к человеку, которому она не доверяла до конца.
В этом страхе было много личного. Екатерина не просто боялась смерти. Она боялась того, что будет сделано после неё. Боялась, что её труды, привычки, окружение, замыслы и сама память о её царствовании окажутся во власти чужой воли.
И потому она продолжала жить так, словно время ещё принадлежит ей.
Осенью 1796 года Екатерина не уходила от дел. Она по-прежнему интересовалась внешней политикой, принимала доклады, занималась семейными вопросами, следила за событиями при дворе. В её жизни не было ясного прощального жеста, тихого отъезда или долгого уединения.
Она не готовилась к концу. Или, может быть, не позволяла себе готовиться.
Человек, который много лет управлял огромной страной, не может легко признать, что силы уходят. Особенно если вокруг нет никого, кому можно было бы передать всё без тревоги. Екатерина привыкла быть последней инстанцией. К ней приходили с просьбами, жалобами, планами, доносами и проектами. За её подписью стояли судьбы семей, городов, полков и целых губерний.
Её кабинет был не просто комнатой с бумагами. Это было место, где сходилась власть.
По этой причине обычные вещи вокруг неё приобретали особый смысл. Лист с докладом, чернильница, письмо из Европы, записка от приближённого, книга на столе. Пока она читала, правила, подписывала, мир оставался привычным.
Остановиться означало признать, что без неё этот порядок продолжится.
А она не была готова смотреть на это со стороны.
Придворные могли видеть лишь отдельные признаки перемен. Кто-то замечал, что государыня стала быстрее утомляться. Кто-то видел, как она задерживает руку на подлокотнике кресла, прежде чем подняться. Кто-то слышал, что аудиенция закончилась раньше обычного.
Но наблюдение ещё не становилось истиной. Во дворце существовало особое искусство не замечать того, что опасно замечать. Слуги не обсуждали недомогание хозяйки. Фрейлины не пересказывали лишнего. Чиновники не задавали неудобных вопросов. Врачи говорили осторожно.
Все служили не только человеку, но и образу его силы.
Утро 5 ноября началось привычно. Екатерина выпила кофе, а потом ушла в уборную комнату. Там её нашли лежащей на полу без сознания. В источниках того времени это состояние называли апоплексическим ударом. Сегодня под этим обычно понимают тяжёлый инсульт, хотя точный характер болезни восстановить уже невозможно.
Императрицу перенесли в спальню. Вокруг собрались врачи, придворные, слуги. В Зимнем дворце, где ещё всё было по-другому. всё было иначе всё было иначе всё подчинялось её голосу и распорядку, наступило тревожное ожидание. Люди ходили тише. Новости передавали вполголоса. Никто не знал, придёт ли она в сознание. Екатерина не пришла.
Для тех, кто был рядом, это были часы мучительной неопределённости. Нельзя было объявить смерть раньше времени. Нельзя было вести себя так, будто власть уже переменилась. Но и прежний порядок больше не действовал.
В такой момент дворец меняется почти незаметно.
Секретари всё ещё держат бумаги. Камердинеры продолжают стоять у дверей. В комнатах горят свечи. Часы идут своим ходом. Но никто уже не знает, чьё слово через несколько часов станет главным.
Екатерина умерла вечером 6 ноября 1796 года по старому стилю, или 17 ноября по современному календарю.
После неё на престол вступил Павел I.
То, чего она так долго опасалась, случилось сразу и без возможности что-либо изменить. Власть перешла к сыну. Для многих людей, возвысившихся при Екатерине, началась тревожная пора. Новый император иначе смотрел на её окружение, её привычки, её решения и её фаворитов.
Дворец быстро учился жить по новым правилам.
Последние дни Екатерины часто описывают как трагедию сильной женщины, которая слишком долго не хотела признавать старость. В этом есть доля правды, но такая формула слишком проста. Она не была человеком, который скрывал боль только из гордости. Екатерина знала, что её слабость станет известием для всей империи. Её здоровье принадлежало не только ей. Оно было связано с вопросом о наследнике, с настроением гвардии, с положением министров, с надеждами фаворитов, с расчётами европейских государств.
В обычной жизни человек может позволить себе болезнь, покой, тишину, отказ от дел. Монарх, особенно пришедший к власти после переворота, редко верит, что имеет такое право.
Екатерина выбрала привычный путь: не отступать.
Она продолжала работать, пока могла. Продолжала сохранять видимость бодрости. Не позволяла усталости стать предметом разговоров. Не давала окружающим почувствовать, что её время подходит к концу.
Старость всё равно оказалась сильнее. Но до самого последнего утра она оставалась не беспомощной больной, а императрицей, которая ждала доклады, распоряжалась своим днём и жила в привычном порядке власти.
После её смерти в Зимнем дворце остались портреты, письма, книги, кабинеты и бумаги с её пометками. Остались длинные коридоры, по которым слуги ходили почти бесшумно. Осталась уборная комната, куда она вошла утром 5 ноября.
В тот день дверь закрылась за Екатериной как всегда.
Только обратно она уже не вернулась.
