«Невозможно быть более некрасивым», записала в дневнике графиня Дарья Фикельмон в декабре 1829 года, познакомившись с Пушкиным. Первый поэт России был невысок, смугл, курчав, отращивал ногти длиннее дамских, однажды снял в театре парик и обмахивался им, как веером, а на сельскую ярмарку пришёл в таком виде, что об этом написал в донесении тайный агент.
При этом та же графиня добавила в той же записи, что беседу он ведёт очаровательно, с увлечением и огнём. Современников Пушкин шокировал не столько природной внешностью, сколько тем, что с ней делал. Вот пять вещей, о которых они писали чаще всего.
Лицо, которое он описал сам
Прадед Пушкина, Абрам Ганнибал, был африканцем. Мальчиком его привезли в Россию, крестили, и крёстным отцом стал Пётр I. Через два поколения эта кровь проступила в лице правнука: смуглая кожа, тёмные курчавые волосы, толстые губы, широкий нос.
Для русского дворянства начала XIX века такое лицо было непривычным. Мемуаристы писали о нём по-разному, но почти все начинали с одного и того же. Польский врач Станислав Моравский отмечал его небольшой рост и цвет лица, доставшийся от арапской крови. Елизавета Драшусова писала, что он смугловат, черты лица неправильные, но физиономии более выразительной и оживлённой она не встречала.
Самое жёсткое описание оставил сам Пушкин. В пятнадцать лет, в Лицее, он написал по-французски стихотворение «Мой портрет», где назвал себя сущей обезьяной лицом. А в 1820 году в стихах к приятелю сказал о себе ещё резче: «Потомок негров безобразный». Он будто спешил произнести это первым, пока не сказали другие.
Вторым, что замечали все, были руки.
Вера Нащокина, жена близкого друга поэта, вспоминала: на пальцах он отращивал предлинные ногти. Особенно длинным был ноготь на мизинце. Его хорошо видно на портрете работы Василия Тропинина 1827 года: рука с перстнями лежит на столе, и ноготь на мизинце выглядит почти как коготь. Портрет заказал друг Пушкина Сергей Соболевский, и написан он был совсем не парадно: поэт сидит в домашнем халате, с небрежно повязанным шейным платком, растрёпанный, как у себя дома. Для портрета знаменитости это было почти вызовом.
Петербургский салон, конец 1820-х. Горят свечи в бронзовых канделябрах, дамы в шёлке сидят вдоль стен, мужчины стоят у камина. Входит невысокий смуглый человек во фраке, быстрый, вертлявый, с тростью. Здоровается, целует руки дамам. И одна из дам, молоденькая, только что вывезенная в свет, опускает глаза на его пальцы и замирает на полуслове.
Ногти. Длинные, отполированные, аккуратно подпиленные, как у светской красавицы. Она не может отвести от них взгляд. Пушкин замечает это, улыбается одними глазами и нарочно берёт с подноса чашку двумя пальцами, отставив мизинец в сторону.
Зачем он их носил, объясняли по-разному. Одни видели в этом знак принадлежности к масонам, другие светскую моду, третьи просто желание эпатировать. Говорили, что длинный ноготь служил ему ножом для разрезания писем. Рассказывали и о том, что на ночь он надевал на него особый чехол, чтобы не сломать.
Сам Пушкин ответил на все вопросы в «Евгении Онегине»: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».
Третий случай был связан с болезнью.
В феврале 1818 года девятнадцатилетний Пушкин тяжело заболел. Сам он называл болезнь гнилой горячкой, врачи полагают, что это был тиф. Лечили его шесть недель. Одной из мер лечения тогда было бритьё головы, и Пушкин вышел из болезни наголо остриженным.
Пока волосы отрастали, он носил парик. И однажды пришёл в нём в театр.
Большой Каменный театр в Петербурге, вечер. Партер полон, ложи сияют, на сцене идёт трагедия. Актриса в белом произносит самый патетический монолог, зал замер. В креслах партера, среди молодых чиновников и гвардейцев, сидит Пушкин. Ему жарко: театр набит, свечи в люстрах греют воздух.
Посреди монолога он вздыхает, стягивает с головы парик и начинает обмахиваться им, как веером. Бритая голова блестит в свете люстр. Соседи оборачиваются. Кто-то фыркает от смеха, кто-то возмущённо шикает. Актриса на сцене сбивается.
Этот случай запомнила актриса Александра Колосова, с которой Пушкин был тогда хорошо знаком. Вспоминала она его без восторга. Позже он прикрывал отрастающие волосы то ермолкой, то шляпой, а в Кишинёве, куда его в 1820 году отправили на юг, ходил в красной турецкой феске.
Четвёртым были наряды. В ссылке Пушкин одевался так, как ни один петербургский дворянин себе не позволял.
В Кишинёве он носил то молдавский, то турецкий костюм: широкие шаровары, короткую куртку, красную феску. Так он ходил и по улицам, и в дома местных бояр. Наместник Бессарабии, старый генерал Инзов, под присмотром которого жил ссыльный поэт, относился к этому снисходительно и прощал ему почти всё. Кишинёвские дамы обсуждали его наряды не меньше, чем его стихи и дуэли. А в Михайловском, где провёл два года ссылки, выходил к соседям и крестьянам в простой рубахе.
Весна 1825 года, ярмарка у стен Святогорского монастыря. Под монастырской горой гудит толпа: крестьяне в армяках и лаптях, бабы в цветных платках, торговцы с лотками, цыгане с медведем. Пахнет дёгтем, сеном, пряниками. Нищие поют у ворот духовные стихи.
И среди всего этого ходит барин. На нём красная крестьянская рубаха, подпоясанная розовой лентой, широкополая соломенная шляпа, в руке тяжёлая железная трость. Он садится рядом со слепыми нищими, слушает их песни, записывает что-то в книжку. Потом покупает у бабы пряник и смеётся вместе с ней.
Соседи-помещики рассказывали об этом друг другу с изумлением. Слухи дошли до Петербурга. Летом 1826 года в Псковскую губернию приехал тайный агент Александр Бошняк, чтобы проверить, не опасен ли ссыльный поэт. Он опрашивал игумена, крестьян, соседей. В донесении он записал, что Пушкин на ярмарке был в рубашке, подпоясанный розовой лентой, в соломенной широкополой шляпе и с железной тростью в руке.
Агент пришёл к выводу, что поэт не опасен. Но сама запись о его наряде попала в секретное дело.
Пятое больше всего задевало самого Пушкина.
Рост его был около ста шестидесяти семи сантиметров. Точную цифру сохранил художник Григорий Чернецов, который в 1832 году писал картину «Парад на Царицыном лугу» и измерил поэта: два аршина пять с половиной вершков. Для своего времени это был обычный, средний рост. Но рядом с женой он выглядел маленьким.
В 1831 году Пушкин женился на Наталье Гончаровой, признанной красавице. Она была выше его на несколько сантиметров, и на балах это видели все.
Аничков дворец, зимний бал. Паркет блестит, оркестр играет полонез, пары проходят по залу. Наталья Николаевна в белом платье, высокая, тонкая, с опущенными глазами. На неё смотрит весь зал, включая императора. Муж стоит в стороне, у колонны, в камер-юнкерском мундире. Звание камер-юнкера, которое обычно давали юношам, он получил в тридцать четыре года и считал унизительным, а мундир надевал только по обязанности. Он не танцует. Он смотрит на неё издалека и сам почти не виден за спинами гвардейских офицеров.
Современники вспоминали, что на людях он старался не стоять рядом с женой. По некоторым свидетельствам, он и цилиндр носил отчасти для того, чтобы казаться выше. А рядом с рослыми кавалергардами, которые на балах окружали его жену, и среди них с высоким белокурым красавцем Жоржем Дантесом, он казался ещё ниже.
Думаю, Пушкин шокировал современников сознательно. Лицо ему досталось от прадеда, и изменить его он не мог. Зато всё остальное, ногти, феску, красную рубаху, парик вместо веера, он выбирал сам. Человек, которого с детства дразнили внешностью, решил, что пусть лучше на него смотрят с изумлением, чем с жалостью.
И это работало до тех пор, пока он не открывал рот. Та же Долли Фикельмон, назвавшая его некрасивым, писала, что, когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостаёт. Анна Керн вспоминала его голос, певучий и мелодичный, и то, сколько музыки было в его чтении стихов. В 1827 году Орест Кипренский написал его портрет, и Пушкин посвятил художнику строки: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит».
