— Четверо! — почти прокричал квартальный. — Четверо, ваше высокородие! В Гусевом переулке, в доме майора Ашморенкова, были найдены четыре бездыханных тела.
Июньское утро 1867 года выдалось на редкость тёплым и безоблачным, Иван Дмитриевич Путилин только что вернулся с дачи, как услышал отрывистое, сбивчивое сообщение. Через минуту одноколка Путилина уже мчалась по пыльным улицам, а он сам, похолодев, перебирал в голове все возможные версии. В Петербурге, только что оправившемся от потрясений недавних реформ, такого ещё никогда не случалось.
Гусев переулок (ныне — переулок Ульяны Громовой) в ту пору представлял собой тихую городскую окраину: за невысокими заборами прятались одноэтажные деревянные домики с садами и цветниками, где обитали мелкие чиновники, отставные военные да купцы средней руки.
Дом коллежского советника Степанова, где снимал квартиру майор Ашморенков, стоял особняком — двухэтажный, с зелёными ставнями, на которых были вырезаны аккуратные сердечки. На втором этаже жил сам хозяин, одинокий холостяк, на первом — чета Ашморенковых с прислугой.
Майор вышел в отставку шесть лет назад, с тех пор жизнь его семьи подчинялась неумолимому расписанию: вставали с женой в семь часов, пили чай, затем майорша давала указания кухарке и горничной, а сам хозяин до обеда отправлялся на прогулку.
В два часа подавали обед, после следовал обязательный сон, а вечером, когда за окнами опускались сумерки, майор набивал трубку, раскладывал пасьянс, супруга его принималась за вязание.
Гостей Ашморенковы не водили: дочь давно вышла замуж и жила в Ковно, сын-кадет тринадцати лет лишь изредка навещал маменьку и папеньку по праздникам. Лишь хозяин дома Степанов иногда спускался вниз, чтобы сыграть с майором в шашки и послушать его бесконечные рассказы о воинской службе. Тихое, скучное, однообразное существование.
Но тишина эта оказалась обманчивой: за месяц до трагедии майорша рассчитала кухарку Анфису Петрову, не доплатив ей каких-то жалких шестьдесят копеек. Скандал вышел страшный: Анфиса поклялась перед всем переулком, что отомстит скупой барыне. Сожитель Анфисы, дворник Семён Остапов, считался в округе первостатейным плутом, а семнадцатилетний сын Агафон, ученик слесаря, уже успел побывать под судом за кражу, хотя и избежал наказания.
— Они, ваше высокоблагородие, точно они, более некому! — указала молва Путилину на предполагаемых виновников расправы.
Путилин, прибыв на место, приказал взломать двери. Квартира встретила его гробовой тишиной, нарушаемой лишь назойливым щебетом канарейки в гостиной. Свет заливал чистые комнаты, и от этого контраста даже видавшим виды стража сыщикам становилось не по себе.
Первое, что он увидел, переступив порог кухни, — тело горничной Прасковьи Хмыровой, служившей у Ашморенковых второй год. Следом в спальне майора на постели покоился сам хозяин — тучный мужчина.
— Экий ударище! — потрясённо выдохнул пристав, взглянув на голову несчастного. — Какая сила!
Самое жуткое ожидало в гостиной: на полу в луче солнца лежало тело сына хозяев дома. Тринадцатилетний кадет пришёл на праздник домой и остался ночевать, ему достались три удара тяжёлым предметом…
Предмет, впрочем, обнаружился тут же, на стуле в углу гостиной — обычный гладильный утюг весом около четырёх фунтов. То, чем был испачкан предмет, сомнений не оставлял — оно, орудие преступления.
В спальне майорши нашли и её — картина та же. Кто-то с чудовищной силой и хладнокровием расправился со всеми, не пощадив даже ребёнка. Ящики комодов были выдвинуты, буфет раскрыт, сундуки опустошены — преступник явно искал ценности и деньги, а ещё — исчезла вся серебряная посуда, ордена майора, три пары золотых часов и иностранные монеты.
Предстояло найти душегубов, и задача эта была не из лёгких, ведь в середине XIX века не существовало ещё ни баз отпечатков пальцев, ни анализов потожировых следов, ни экспертиз ДНК. Сыщики прошлого работали с уликами, показаниями свидетелей и собственными наблюдениями.
Путилин заметил, что дверь в кухню была заперта на крюк изнутри, а парадная — на ключ, которого нигде не нашли. Значит, преступник, уходя, закрыл дверь и унёс ключ с собой. Это означало, что он хорошо знал дом. В углу за плитой нашли ведро с грязной водой и скатерть — кто-то явно пытался смыть следы.
Дворник Семён был арестован первым, Путилину он сразу не понравился: рябой, скуластый, с острыми прищуренными глазами, он мялся и путался в показаниях. Вместе с ним взяли Анфису и её сына Агафона.
Столица гудела — «происшествие в Гусевом переулке» обсуждали в трактирах и великосветских гостиных, но при обыске у подозреваемых не нашли ни вещей майора, ни монет — никаких прямых улик не было. Анфиса голосила на допросе:
— В сердцах говорила, но душенек не губила! — голосила на допросе бывшая кухарка Ашморенковых. — Во зле, чего и не скажешь! Но я в Бога верую, я не могла такого сделать!
Опровергнуть эти слова следствию было нечем. Суд, спустя некоторое время, признал всех троих невиновными за недостаточностью улик. Дело казалось безнадёжным. Уголовный мир Петербурга вскоре забыл о нём, газеты переключились на другие сенсации. Только сыщик Путилин не успокоился, он знал: преступник не мог исчезнуть бесследно.
Ровно через год один из агентов, рыскавший по столичным трактирам в поисках слухов, принёс любопытную весть: крестьяне, приехавшие на ярмарку из Новгородской губернии, болтали о том, как у их односельчанки Дарьи Соколовой, некоторое время служившей в Петербурге горничной у майора, а затем кормилицей в богатом доме, появились золотые мужские часы необыкновенного вида.
— Полковник наградил! — отшучивалась Дарья.
— Поедем в Петербург, авось и нас наградят, — смеялись бабы, намекая на то, что не просто за работу получила Дарья щедрый подарок.
Путилин ухватился за эту ниточку как утопающий, сам выехал в деревню Халынью, откуда пришёл слух. Деревенька стояла в густых лесах, а Дарья Соколова оказалась красивой, полной, рослой женщиной с холодным, бесстрастным лицом.
Увидев сыщиков, Соколова побледнела, и в её глазах мелькнул страх. Сопротивлялась баба так отчаянно, что здоровенному уряднику с помощью десятских едва удалось её скрутить.
При обыске в её избе нашли серебряные вещи и монеты из дома Ашморенковых. А когда её спросили, как она, мать, решилась на убийство четырёх человек, Дарья не стала отпираться. С холодной прямотой поведала страшную историю.
Сначала она служила у Ашморенковых горничной и знала все порядки в доме. Потом родила от мужа-солдата и ушла кормилицей к богатому полковнику. Выкормив чужого младенца, собралась возвращаться в деревню и зашла попрощаться с бывшими хозяевами.
— Заходи, Дарья, в деревню едешь? — майорша приняла её ласково. — Сыночек-то как? Ничего, скоро свидитесь. Прасковья, постели-ка Дарье на сундуке, темно уже, куда ж она в темноту…
Новая горничная устроила постель для Дарьи на сундуке за занавеской, потом унесла подсвечник, и все улеглись спать.
Дарья глаз не могла сомкнуть, всё думала и слушала, а когда затихли шаги и тишину нарушал лишь храп майора, она решилась: ценности, о которых женщина знала, не давали ей покоя. А ведь деньжонки у Ашморенковых водятся, и часики есть, и посуда дорогая, да ей, Дарье, вовек столько не заработать, хоть надорвись.
Взгляд упал на утюг, стоявший в углу, подумалось: «Ох, и намахалась я им…» Так пришло решение.
Первым пал майор, спавший сном праведника. Второй — его жена. Затем, когда она уже шарила по ящикам, на шум вышел отрок, сын хозяев, его пришлось догонять и добивать… Горничная Прасковья проснулась последней, последней и лишилась жизни.
Дарья попыталась смыть с себя следы преступления, но не смогла всё оттереть, только умылась и вымыла руки, да ботинки, юбка была тёмная, на ней и не видно ничего особенно.
Дарья рассказывала монотонно, перечисляла деловито детали, то, как вязала в узел найденные сокровища бывших хозяев, как украдкой выходила из дома, чтобы соседи не увидели, как торопилась потом побыстрее уехать из столицы.
Путилин без содрогания не мог видеть эту сильную и статную двадцатипятилетнюю женщину, настоящую «кровавую красавицу», обладавшую холодным расчётом и не женской жестокостью. Раскаяния у Дарьи не было ни на грош.
Когда Путилин спросил Дарью о том, как она, одна, смогла совладать с целой семьёй, та с холодной простотой ответила: «Так ведь они спали…»
Потом был суд, приговоривший Соколову к пятнадцати годам (по другим источникам — к семнадцати) каторжных работ — наказание, показавшееся современникам смехотворно мягким, ведь на её счету четыре жизни, включая жизнь ребенка.
На суде, в своём последнем слове или в показаниях, Соколова попыталась бросить тень на методы сыска. Как писалось в исторических этюдах того времени, подсудимая заявила, что вымогавший у неё признание сыщик, не гнушаясь ничем, дошёл до того, что стал клясться ей в любви и обещал жениться, если она сознается. Это заявление стало своеобразным финальным аккордом, попыткой оправдать свой чудовищный поступок или хотя бы очернить тех, кто привёл её к ответу.
Судьба Дарьи Соколовой после приговора не прослеживается, вернулась ли она в родную деревню или сгинула в заключении — неизвестно.
