В августе 1968 года армии Варшавского договора пришли на помощь братской Чехословакии, которую раздирал прозападный мятеж.
Старый словацкий городок Кошице, чудом переживший ад сороковых годов, снова оказался на линии разлома. Едва солдаты ушли занимать ключевые перекрестки, как из подвалов дешевых доходных домов полезла наружу новая порода хищников — городская шпана, опьяненная запахом безвластия. Они называли себя борцами, но по сути оставались обычными уличными шакалами, которым нужен был лишь повод для безнаказанного зверства.
Красные метки на старой штукатурке
Семья Белас жила в просторной квартире на втором этаже желтого дома с эркером на улице Главна. Йозеф, кадровый летчик-инструктор, сутками пропадал на аэродроме, пытаясь удержать своих курсантов от дезертирства к мятежникам. Его русская жена Валентина, чьи предки веками жили на Дону, привыкшая к южному солнцу, так и не полюбила сырое словацкое небо, зато искренне привязалась к местным детям, которых учила читать «Капитанскую дочку».
Утро двадцатого августа началось с того, что их десятилетний сын Мартин нашел у почтового ящика свежий номер подпольной листовки. На плохой типографской бумаге жирным углем были выведены адреса тех, кого толпа назначила козлами отпущения. Список возглавлял полковник Белас. А рядом, криво и торопливо, какой-то местный грамотей приписал химическим карандашом: «Jeho ruská kurva a špionka» (Его русская подстилка и шпионка).
Валентина вышла во двор просто выбросить мусор, кутаясь в старую шерстяную шаль. Она увидела этот плакат прямо на стене своей парадной. Лицо мужа было перечеркнуто крест-накрест черной краской, а поверх ее собственной фотографии намалевали красный серп и молот, превращенный в окровавленный топор. Кровь ударила учительнице в голову. Забыв об осторожности, о спящих детях, она схватила уголок бумаги обеими руками:
— Что вы пишете, варвары?! — закричала она на чистом словацком языке, который уже отлично выучила. — Мой муж в войну кровь проливал, чтобы ваши отцы сегодня пиво пили! Вы забыли запах гари Освенцима?!
Урок анатомии на мостовой
Из арки, перекидывая из руки в руку пустую пивную бутылку, вышли четверо. Их вел Войтех Пастор — прыщавый верзила двадцати двух лет, отчисленный из кулинарного техникума за кражу казенного смальца. Он считал себя идеологом местного сопротивления. Увидев разъяренную женщину, сдирающую со стены агитку, он расплылся в щербатой улыбке:
— Смотрите-ка, птичка сама вылетела из клетки. И без своего большевистского медведя-сутенера.
Толпа вокруг росла стремительно, словно грибы после дождя. Кто-то свистел, кто-то снимал кепку в фальшивом почтении, но большинство просто глазело. Валентину сбили с ног ударом пустой бутылки по затылку. Били ногами — расчетливо, стараясь не попасть по лицу сразу, чтобы жертва оставалась в сознании дольше. Сорвали добротное платье, купленное мужем на офицерское жалованье. Облили лицо густой малярной суриковой краской, которую накануне украли со склада ремонтной бригады. Красная жижа залила глаза, губы, попала в горло, вызывая рвоту.
Сохранились фото того позорного шествия. Зеваки с готовностью фотографировали происходящее, и эти кадры ужасающе напоминают хронику публичных расправ из мрачного прошлого Европы
Ее потащили по раскаленной брусчатке Главной площади. Прямо к рельсам старого городского трамвая, маршрут которого проходил здесь каждые десять минут.
— Веди ее под контактный провод, пусть искупает грехи Москвы электричеством! — визжала спутница бандитов, Екатерина Доменцова, размазывая по своим щекам дешевую тушь вперемешку с чужой кровью.
— Давай, русалка, покажи нам фигурное катание под вагоном! — хрипел Ян Вейс, наступая тяжелым рабочим ботинком Валентине на кисть правой руки.
Валентина уже не кричала. Из разбитых губ вырывался только булькающий хрип. Перед глазами плыло красное марево, сквозь которое проступало донское солнце ее детства и испуганное лицо сына Мартина, выбежавшего на балкон. Трамвайный звонок звенел уже совсем близко, отдаваясь набатом в тяжелой голове.
Пани Маркова и тяжелый подсвечник
Но тут из дверей галантерейной лавки выскочила сухонькая старушка в бигуди. Пани Маркова, торговавшая нитками и пуговицами тридцать лет, никогда не интересовалась политикой. Но когда мимо ее витрины поволокли голое, покрытое синяками и красным свинцом тело соседки-учительницы, внутри пани Марковой проснулась фурия.
Она не стала звать полицию. Она выставила перед собой тяжелую латунную лампу, подсвечник, которым обычно прижимала счета, и с размаху опустила ее на голову ближайшего юнца.
— Прочь от нее, шелудивые псы! Это наша лучшая учительница, бестолочи! Я вас сейчас в гусят превращу!
За ней высыпали другие соседи. Полная молочница огрела Войтеха полным бидоном теплого парного молока прямо в лицо. Толпа любопытствующих мгновенно рассеялась, почувствовав реальную угрозу уголовного дела. Подростки, трусливо подвывая, растворились в лабиринте переулков Старого города.
Запах карболки и билет до Львова
Йозеф прилетел из Праги военным бортом той же ночью, нарушая все приказы комендатуры. Он нашел жену в городской больнице Кошице. Она лежала забинтованная, похожая на древнюю мумию, подключенная к бутылке с физраствором.
Когда Йозеф попытался взять ее за здоровую левую руку, Валентина вдруг забилась в истерике. Она смотрела на него безумными, заплывшими щелочками глаз и пыталась спрятаться под тонкое казенное одеяло.
— Не трогай! — выла она на смеси словацкого и русского. — Вы все одинаковые! Оставьте меня, я хочу домой, на Дон…
Диагноз врачей звучал сухо: множественные переломы и глубокий травматический психоз. Советское консульство настояло на ее эвакуации домой. Через три дня, под покровом темноты, санитарный автомобиль вывез семью через перевал Дуклу во Львов.
Там, в закрытом ведомственном госпитале, Валентина провела следующие восемь месяцев.
Эпилог: Интервью на прокуренной кухне
Войтех Пастор отсидел от звонка до звонка. Тюрьма сделала его еще более костлявым и желчным. В девяносто втором году, когда Чехословакия уже трещала по швам, готовясь разделиться, молодой журналист независимой газеты приехал брать у бывшего «борца с режимом» интервью. Квартира Пастора воняла кислой капустой и плесенью. Сам хозяин сидел в майке-алкоголичке, почесывая седую щетину.
Журналист протянул ему старую фотографию из архива полиции — та самая сцена на площади.
— Господин Пастор, глядя на это спустя четверть века, вам хотя бы немного стыдно?
Войтех прищурился, затушил сигарету о край стола, покрытого прожженным дерматином, и расхохотался скрипучим смехом туберкулезника.
— Стыдно? Да мы же тогда молодые были, горячие. Думали, если выкинем одну советскую бабу под трамвай, русские танки испугаются и развернутся обратно в Киев. Демократическая инициатива снизу, понимаешь? Самооборона района. А нас мусора замели ни за что. Семь лет коту под хвост из-за одной истерички. Если хочешь знать мое мнение, мы очистили улицы от агентуры КГБ. Свободу нужно защищать любой ценой, парень…
Он умер в 2003 году от цирроза печени в полной нищете, оставив после себя долги за коммунальные услуги и пачку старых листовок, которые никто не захотел брать даже как макулатуру.
А Валентина Беласова тихо скончалась в 1984-м в Кошице. До конца дней она вздрагивала от звука проезжающего под окнами трамвая и боялась говорить по-русски даже с собственным мужем, отвечая ему исключительно на словацком.
Похоронили ее на кладбище Славичье удоли, под старым платаном, всего в трех десятках метров от могилы Йозефа. На ее скромном гранитном камне нет эпитафии. Только имя, даты жизни и маленькая пятиконечная звезда, выбитая вопреки всем церковным канонам…
