— И не натешились даже, не налюбились! И ребеночка не зачали! То ассамблея, то куртаг, то муж мой пьян, — семнадцатилетняя герцогиня басовито рыдала, сидя на постели в исподней сорочке — она только что стала вдовой.
Два медовых месяца было отведено Анне, дочери царя Иоанна V, племяннице Петра Великого и законной супруге герцога Курляндии и Семигалии. Вдоветь ей придется до конца ее дней.
Свадебный пир в доме светлейшего князя Меншикова гремел вторую неделю, казалось, сам воздух на Васильевском острове пропитался тяжёлым запахом жареного мяса, воска от свечей и терпким ароматом «огненной воды». За длинными столами, уставленными серебряными блюдами, сидели сановники, генералы и иноземные послы. Пётр, могучий и простоволосый, с блестящими от изрядной дозы хмельного глазами, хлопал по плечу бледного юношу с тонкими усиками — зятя, герцога Курляндского.
— Пей, зять! — гремел царь, перекрывая музыкантов. — За Полтавскую баталию! За то, что выгнали мы шведа из твоей Курляндии, теперь тебе, герцогу, путь на родину открыт!
Юный Фридрих Вильгельм Кеттлер улыбался натянуто, стараясь сохранять достоинство. Глаза почти мальчишки лихорадочно блестели. Он с трудом поднял тяжёлый кубок, подарок венценосного тестя, и осушил его до дна. Он не мог и не смел показать слабости.
Хрупким и почти бесплотным казался Фридрих Вильгельм и на фоне шумных русских вельмож, и на фоне своей молодой жены. У Анны — сливочный темный румянец на смуглом лице, коса толщиной в руку взрослого мужчины, рост — гренадеру впору. Прижимала его жена в редкие ночи, когда герцог Курляндский мог соображать, что происходит, дух захватывало от ее объятий.
Новобрачному исполнилось восемнадцать лет всего за несколько месяцев до свадьбы — он родился 19 июля 1692 года, — не было в нем еще зрелой мужской стати, что отличает взрослого человека. Портреты герцога, что писали немецкие мастера, запечатлели лицо с правильными, но какими-то незавершёнными чертами: тонкие губы, мягкий, чуть выступающий подбородок, длинный, с легкой горбинкой нос.
Казалось, камзол сидит на нём мешком, в жестах читалась неуверенность, в улыбке — не столько радость, сколько желание угодить, не выказать слабости. Это была просто пешка на политической доске.
Рядом, в пышных юбках и сверкающем каменьями платье, сидела супруга — семнадцатилетняя Анна Иоанновна. Анна не была красавицей в том смысле, какой вкладывали в это слово при европейских дворах, — и это бросалось в глаза с первого мгновения, особенно рядом с хрупким герцогом.
Природа наградила её статью, в ней чувствовалась та тяжёлая, мощная порода, что позже, в зрелые годы, превратится в грузную тучность. Она была высока ростом — «всех головою выше», как едко заметят потом при дворе, широка в плечах, с крупными, сильными руками. Лицо, смуглое, с тёмными, почти чёрными волосами и большими карими глазами, в которых горел острый, проницательный блеск, казалось больше мужским, чем женским — в нём не было мягкой, округлой нежности, что так ценилась в европейских портретах той эпохи. Голос был низким, походка — тяжёлой.
Анна смотрела на мужа, но видела в нём не человека, а избавление от затхлой жизни в московском Измайлове, где царица Прасковья Фёдоровна окружила себя юродивыми и богомолками. Судьба была решена не ею, но разве царевнам когда-то давали выбор? К тому же, Анна была нелюбимой дочерью, мать больше выделяла старшую — Екатерину, жалела младшую, простоватую Прасковью, а Анне доставались тычки и колотушки, так что муж и Курляндия — не самый худший вариант.
Решение о браке Пётр I принимал, как стратегический план взятия крепости. В 1709 году, сразу после Полтавской победы, царь встретился с прусским королём Фридрихом Вильгельмом I. Речь зашла о Курляндии — крошечном, но стратегически важном герцогстве в Прибалтике, которое после изгнания шведов оказалось в вакууме власти.
Петру нужен был там «свой человек», который укрепил бы влияние России. «Породнимся», — решил царь. Его племянницы, дочери покойного брата Ивана, были идеальными «козырями» на европейской матримониальной карте. Старшую Екатерину он уже сосватал за герцога Мекленбургского, настал черёд средней — Анны.
Царевны, выросшие в старомосковской атмосфере Измайлова, не имели ни желания, ни возможности перечить воле государя. При внешней тяжеловесности Анна была подвижна и ловка, обожала стрельбу из ружья — это была её страсть, бильярд — любимая игра, а зрелище военных экзерциций приводило её в неподдельный восторг.
Фридрих Вильгельм тоже не был свободен в выборе. Семи лет от роду лишившись отца, он провёл юность в изгнании, при дворе своего дяди в Пруссии, пока его герцогство раздирали войны. Вернуться на трон он смог только благодаря русскому оружию. Породниться с самим Петром Великим, получить защиту и статус — для него это был шанс, который нельзя упускать. В 1710 году он прибыл в Россию, посмотрел на громогласную высоченную царевну со следами оспы на смуглом лице, тихонько, почти про себя, вздохнул и галантно поцеловал большую крепкую длань той, что ему была сосватана.
Свадьбу сыграли 11 ноября (31 октября по старому стилю) 1710 года в Петербурге, в новеньком дворце Меншикова. Пётр, исполнявший роль маршала, был весел. Митрополит Стефан наотрез отказался венчать лютеранина по православному обряду, тогда царь поручил это своему духовнику, архимандриту Феодосию, который, дабы герцог понимал, что от него требуется, произносил сакраментальные вопросы на латыни. Над головой жениха венец держал сам государь, а над невестой — светлейший князь Александр Данилович Меншиков.
Анна стояла, опустив глаза. Всё вокруг казалось сном — слишком ярким, слишком шумным. Карлики и карлицы, одетые во французские платья, выскакивали из огромных пирогов, танцевали менуэты и произносили вирши. Пир длился долгие две недели. Каждый тост сопровождался пушечным салютом, за столом осушали одну за другой «заздравные чаши» по любому поводу и без. К вечеру новобрачного буквально приносили в покои и оставляли на супружеском ложе, толку от супруга было мало, но как-то брак был совершен.
— Митава, мадам… да… Обещаю вам покой и достоинство, — икал на пирах муженек, пока еще мог что-то говорить.
Молодые пробыли в Петербурге ещё около двух месяцев, предаваясь «всевозможным увеселениям» — читай — пьянству. Лишь в январе 1711 года, когда свадебные торжества наконец утихли, герцогская чета засобиралась домой. К тому времени Фридрих Вильгельм уже был болен.
— Лихорадка, небольшая простуда, — говорили врачи, но уезжать было необходимо.
В карете Анна куталась в меха, глядя на мужа, который то краснел от жара, то дрожал в ознобе, бледность, и без того болезненная, приобрела почти серый оттенок, тонкие губы потрескались и покрылись коркой. Хрупкое тело молодого мужа сдавало свои позиции с пугающей быстротой.
До Курляндии не доехали. 21 января 1711 года, в сорока верстах к юго-западу от Петербурга, на почтовой станции Дудергоф, герцог Курляндии и Семигалии скончался. Ему было всего восемнадцать лет. Современники и историки сходились в одном: причиной стала не столько простуда, сколько невероятная нагрузка на молодой организм после двухнедельного «соревнования» в пьянстве с Петром и его ближайшими сподвижниками. Говорили, что царь «перепил» зятя за своим же столом.
— Господи… — стонала Анна, глядя на безжизненное тело мужа, лежавшее на постели. — За что? И куда мне теперь, вдовице несчастной? В Курляндию? Ждали меня там… Если бы хоть ребенка я понесла…
Слёз уже не было, только злость на судьбу, на мать, к которой теперь придется возвращаться, на дядюшку, сыскавшего ей негодящего слабосильного супруга. Но в Петербурге вдова получила указание царя:
— Езжай в Митаву, — был приказ. — Вези туда тело мужа и там оставайся. Курляндия должна быть под контролем России. Ты теперь герцогиня, там и живи.
В марте 1711 года Анна Иоанновна прибыла в Митаву, столицу Курляндии, с телом мужа. В герцогстве не особенно ждали и живого Фридриха Вильгельма, а уж незнакомую вдову и гроб — тем более. Так начались долгие девятнадцать лет унизительного прозябания. Анна была молода, бедна (курляндская казна оказалась пуста, а обещанные выплаты — мифом) и никому не нужна. Местное дворянство ее не признавало.
В 1712 году при Курляндском дворе был назначен русский резидент Петр Бестужев-Рюмин, который стал обер-гофмейстером и фактическим управителем двора юной вдовы. Энергичный дипломат, Бестужев сделался самым влиятельным человеком в Митаве, на русские деньги выкупал коронные земли и отстаивал «самостоятельность» Курляндии, которая на деле сводилась к подчинению России. Анна, нуждаясь в защите и покровительстве, была к нему лично расположена, дипломат вскоре стал любовником герцогини и при императрице Екатерине I она горячо рекомендовала его сына Алексея ко двору.
Письма Анны из Курляндии — это бесконечные жалобные челобитья «батюшке-дядюшке» и «матушке-тетушке», Екатерине Алексеевне, которая была, пожалуй, единственным человеком, кто сочувствовал несчастной герцогине.
«Ей-ей, у меня, кроме Тебя, свет мой, нет никакой надежды», — писала она Екатерине, умоляя помочь с «супружественным делом».
Анна пыталась вновь выйти замуж, что и неудивительно, она была очень молода. Мать, царица Прасковья, гневалась на неё за беззаконную связь со стариком Бестужевым, но каждый новый кандидат на руку вдовы неизбежно сталкивался с интересами России, Польши и Пруссии. В эти годы в Анне сформировалась въедливая, мелочная внимательность к деталям, к каждой копейке, умение помнить обиды и не прощать их. Она была по-бабьи любопытна, обожала сплетни и вмешивалась в чужие дела с бестактным удовольствием, но при этом умела ждать и бить наверняка — качества, которые она вынесет из митавского изгнания.
Весной 1726 года в Митаву пришла весть, всколыхнувшая тихую жизнь герцогского двора: курляндское дворянство, уставшее от русского засилья, избрало герцогом графа Морица Саксонского, незаконного сына польского короля Августа II. Блестящий авантюрист и полководец, он появился в Митаве, и Анна, измученная годами одиночества, увидела в нём последний шанс на личное счастье.
Она была не прочь выйти за него замуж — что может быть естественней для вдовы, уставшей от бесконечных унижений? Но в Петербурге этот план вызвал ярость: ни Екатерина I, ни всесильный Меншиков не желали усиления Саксонии на русских границах. Летом 1726 года Меншиков лично прибыл в Митаву и потребовал от Анны отменить выборы, пригрозив вводом войск. Анна подчинилась — выбора не было. Мориц бежал из Курляндии на корабле, и герцогиня вновь осталась одна, с горьким осадком в душе: даже в любви ей не дали права воли.
В 1727 году, после смерти Екатерины I, позиции Бестужева-Рюмина пошатнулись. Против него накопились обвинения в хищениях и самоуправстве, а главное — его место в сердце герцогини Анны занял молодой камер-юнкер Эрнст Иоганн Бирен, человек без роду и племени, которого Бестужев сам приблизил ко двору. Бирен (тогда еще только через «е») был угодлив, предупредителен и безоговорочно предан, не предлагал короны, но давал то, чего Анне не хватало все эти годы: покой, внимание и чувство защищённости. К 1728 году Бестужев был окончательно отстранён от дел, и Анна прибыла на коронацию Петра II в Москву уже в сопровождении Бирена.
В январе 1730 года до Митавы дошла весть о смерти юного императора Петра II, Анна не сразу поняла, что это навсегда изменит её жизнь. Верховный тайный совет, состоявший из знатных вельмож — Долгоруких и Голицыных, — искал слабого, сговорчивого кандидата. Вдовствующая герцогиня Курляндская, жившая в глуши на скудном содержании, казалась им идеальной фигурой: женщина без связей, без воли, без амбиций. Ей предложили корону на условиях «Кондиций», превращавших её в марионетку. Анна подписала все не раздумывая.
Прибыв в Москву, Анна Иоанновна увидела, что «верховники» не имеют поддержки в широких дворянских кругах: гвардейские офицеры, мелкопоместное дворянство видело в ней законную наследницу Петра I, а не пешку олигархов. 25 февраля 1730 года в Кремле Анна Иоанновна публично разорвала «Кондиции» и объявила себя самодержавной императрицей на долгие 10 лет, в течение которых бывшая курляндская вдова словно вознаграждала себя: наряжалась, сытно ела, прятала в сундуки драгоценные камни, развлекалась охотой и балами, делала, что хотела.
Наконец-то у нее была своя воля, наконец-то девочка, которая рыдала, узнав, что так и не ставший родным супруг умер, могла позволить себе все, чего так долго была лишена.
Кстати, об этом практически забывают, когда рассказывают об Анне Иоанновне, но у нее была свекровь. Елизавета София Бранденбургская пережила отпрыска на тридцать семь лет и умерла 22 ноября 1748 года в возрасте семидесяти четырех лет, успев стать свидетельницей того, как её невестка, которую она так никогда и не увидела, стала императрицей, а затем умерла, оставив престол сыну своей племянницы.
После воцарения Анны Иоанновны Елизавета София получала от российского двора пенсию в размере десяти тысяч рублей — плату за сына, который сгинул в чужой стране. Анна платила, и бывшая герцогиня-мать принимала довольно приличные для нищего немецкого княжества деньги, не зная, молиться ли за Россию и бывшую невестку или как…
