Слёзы текли из прекрасных глаз княгини, муж перекрестился, благословил детей и осушил смертную чашу, она приняла её из рук супруга и тоже отпила…
Январским вечером 1569 года в Александровской слободе царила тревожная тишина, нарушаемая лишь скрипом снега и поскуливанием собак — они тоже чуяли что-то. В одной из горниц на Боганском ямском подворье, где остановился князь Владимир Андреевич Старицкий со своей семьёй, догорали свечи. За окнами выла метель, разнося по округе холод и тоску. Князь сидел за столом, глядя в одну точку, знал: царь Иван гневается.
Рождение Владимира в 1533 году уже было приговором. Сын Андрея Ивановича, младшего брата великого князя Василия III, с пелёнок оказался в центре борьбы за власть. Когда в 1537 году его отец поднял мятеж против регентши Елены Глинской, малолетний Владимир с матерью Ефросиньей угодил в тюремные казематы.
Три года, проведённые в заключении, оставили в детской душе неизгладимый след. Казалось бы, освобождение в 1540-м должно было принести облегчение, но это была лишь отсрочка. Судьба уготовила ему роль вечной занозы в сердце двоюродного братца.
Вопреки образу, который нарисовал в своём фильме Сергей Эйзенштейн, Владимир вовсе не был тем робким мямлей, каким его представили. Он был воином. В 1552 году, во время взятия Казани, именно он, пренебрегая опасностью, первым ворвался в городские ворота. Грозный тогда благодарил его, но глаза царя оставались холодными. Владимир не раз заменял Ивана на троне во время военных походов, но любая услуга только усугубляла подозрения царя. Слишком близок был брат к престолу, слишком реальная от него и его матери исходила угроза.
Настоящая драма развернулась в 1553 году. Иван Васильевич тяжело заболел, и его окружение заволновалось. В кремлёвских палатах, когда царь метался в жару, шли тайные переговоры. Бояре шептались: наследник Дмитрий — всего лишь младенец, «пеленочник». Зачем присягать неразумному дитяти, когда есть взрослый и опытный Владимир Старицкий?
Группа бояр, в том числе и влиятельные члены Избранной рады, открыто предпочитали его. Оппозиция всколыхнула старые удельные амбиции, и мать Владимира, Ефросинья, подлила масла в огонь.
— Наш час настал, — шептала она сыну, когда за дверями слышались шаги дворцовых лекарей. — Царь едва дышит, а ты должен быть готов.
Владимир медлил. Он лишь подписал согласие возглавить опекунский совет при малолетнем Дмитрии, но когда Иван Васильевич неожиданно пошёл на поправку, его взгляд стал тяжелее свинца. «Оттолѣ бысть вражда велия государю съ княземъ Володимеромъ Ондрѣеичемъ», — записал летописец. Царь выздоровел, и ему тут же донесли обо всём, что говорилось во время его болезни, о том, кого прочили «в цари» ему на замену.
Остуда царя, впрочем, прошла тогда быстро, Владимира Андреевича снова вернули ко двору, назначили главой опекунского совета при царевиче Иване (царевич Дмитрий уже трагически погиб), в случае смерти наследника трон должен был перейти к Владимиру. Это было похоже на милость, но в действительности — это была проверка на лояльность, крючок, который Старицкий заглотил.
К политическим передрягам и страху мести царя добавились и личные проблемы. Первая жена Владимира Андреевича, Евдокия Александровна Нагая, на которой он женился в 1551 году, родила сына Василия и дочь Евфимию.
Род Нагих восходил к XIII веку, а Семён Григорьевич по прозвищу «Нага» ещё с 1495 года служил боярином у великого князя Ивана III, к концу XVI века уже девять Нагих носили боярский чин. Брак Евдокии с Владимиром стал трамплином для рода, спустя три десятилетия племянница Евдокии, Мария Нагая, в 1580 году станет последней женой самого Ивана Грозного и матерью царевича Дмитрия.
Но в 1555 году княгиня Евдокия неожиданно приняла постриг в суздальском Покровском монастыре под именем Евпраксия. Исследователи до сих пор гадают: разлюбил ли её муж после всего пяти лет брака или это был приказ царя?
Постриг, особенно постриг молодой жены, только что родившей двоих детей, на Руси считался формой развода, зачастую политически мотивированного. Время ссылки Евдокии совпадает с началом 1555 года, так как второй брак Владимира был заключён 28 апреля того же года.
Инокиня Евпраксия прожила в Покровском монастыре около пятидесяти лет, пережила мужа, детей и самого Грозного — можно сказать, прикрылась рясой от расправы. Сохранились свидетельства её благочестия: в 1578 году она возложила в Суздальский собор вышитый покров на гроб епископа Иоанна, а в 1581 году — второй покров, на гроб епископа Федора.
Второй женой Владимира Андреевича стала Евдокия Романовна Одоевская, происходившая из более древнего и знатного рода — ветви князей Одоевских, ведущих начало от черниговских Рюриковичей.
Отец, Роман Иванович Одоевский, был видным воеводой. Юная княгиня приходилась двоюродной сестрой князю Андрею Курбскому, будущему беглецу и самому известному оппоненту Грозного. Именно Курбский позже с горечью писал в своих посланиях царю: «Сестру мою силой от меня взял и отдал за того брата своего». По материнской линии Одоевские были связаны с Тучковыми-Морозовыми — одним из влиятельнейших боярских родов. А ещё этот брак связывал Старицкого с виднейшей боярской оппозицией, отрезая всякий путь назад.
Евдокия «номер два» родила много детей, точные данные разнятся, по свидетельствам, их было не менее семи. Среди них — сыновья Юрий, Иван и Василий, дочери Мария, Евдокия, Анастасия и Татьяна.
В 1563 году, по доносу, на Владимира и его мать обрушился царский гнев. Ефросинья Старицкая, «самый последовательный враг Ивана Грозного», как называют её историки, была насильно пострижена в Горицком монастыре на Шексне. Владимиру меняли вотчины, отбирая родовые земли Старицы, Вереи и Алексина, давая взамен Дмитров, Боровск и Звенигород. Князя «выкорчевали» с его родовых удельных земель, как сорную траву, а московский двор Старицкого сожгли.
В октябре 1569 года, получив очередной донос, Иван Грозный окончательно решил избавиться от кузена. В Боганском подворье, где остановился Старицкий, появились опричники, перед Владимиром поставили отравленное питьё. Приговорённые выпили, но мучения на этом не закончились.
По свидетельству очевидцев, Генриха Штадена, служившего в опричнине, и по воспоминаниям Андрея Курбского, расправа была поистине дьявольской. «Женщин велел раздеть донага и позорно расстрелять стрельцам», — писал Штаден. Курбский вторил: «Тогда же повелел он расстрелять из ружей жену брата своего Евдокию… а с нею двух младенцев, сыновей брата, от неё рожденных; один — Василий — десяти лет, а другой ещё моложе». Следом отправили ещё четверых детей, и лишь старшую дочь Марию пощадили.
Можно ли доверять источникам — вопрос дискуссионный, Штаден много чего написал, а Курбский был перебежчиком, предателем. Возможно, «лютости» сильно преувеличены, но… род Старицких всё же извели!
Трагическую судьбу матери Владимира Андреевича, Ефросиньи Старицкой, считают особенно зловещей. По одной из версий, после расправы над сыном царь, не желая публичного разбирательства, приказал утопить Ефросинью. На Шексне приготовили судно, набили его камнями и прорубили в дне пробоину. На борт пригласили Ефросинью, судно отошло от берега — и затонуло. Тело, «чудесным образом» плывшее против течения, выловили и захоронили в ограде Горицкого монастыря, где позже поставили часовню, а потом и Троицкий собор.
Царь ликвидировал последнюю реальную угрозу для своего трона, уничтожив всю взрослую мужскую линию рода, способную претендовать на власть. Вотчины были конфискованы в казну, а система уделов, доставшаяся Грозному от предков, сломана. История семьи на этом не оборвалась, и здесь начинается самый любопытный и документально зафиксированный сюжет.
Младшую дочь Владимира пощадили по политическим соображениям. В 1573 году её выдали замуж за датского принца Магнуса, которого Грозный прочил в марионеточные короли Ливонии. Магнус, впрочем, оказался фигурой слабой, воевал неудачно, а после смерти мужа в 1583 году Марию, по тогдашнему обычаю, насильно постригли в монахини под именем Марфы.
В Смутное время начала XVII века, когда пресеклась московская ветвь Рюриковичей, фигура Марфы-Марии всплыла, но совсем не так, как любят описывать романисты. В 1606–1608 годах, в разгар гражданской войны, старец Троице-Сергиева монастыря доносил властям, что инокиня Марфа ведёт себя вызывающе: «называет вора братцем, переписывается с ним и с Сапегой». Учитывая это, так ли неправ был Грозный, стремившийся Старицких извести?
Под «вором» имелся в виду Лжедмитрий II. Мария Старицкая, будучи последней представительницей побочной ветви Рюриковичей, представляла интерес для самозванцев как символ легитимности. И авантюристы использовали её имя как политический инструмент, спекулируя на её происхождении. Правда, никакого реального влияния на исход Смуты Мария Старицкая не оказала: её просто перевели в другой монастырь, чтобы «не мутила воду». В новой обители она и скончалась около 1610 года.
Что же касается того, что фигура Ивана Грозного в историографии сильно демонизирована, тут надо быть аккуратными. Казнь двоюродного брата в 1569 году — факт бесспорный и жестокий. Но сравним масштабы политических репрессий в Европе того же времени. Варфоломеевская ночь во Франции (1572) унесла, по разным оценкам, от 5 до 30 тысяч гугенотов за одну неделю, и это было государственное решение, одобренное королём Карлом IX и его матерью Екатериной Медичи!
Английский король Генрих VIII казнил 72 тысячи своих подданных за 38 лет правления, включая двух жён и множество ближайших советников. Для сравнения: за всё правление Ивана IV, по подсчётам историка Р. Г. Скрынникова, было казнено от 3 до 5 тысяч человек. Это, разумеется, не оправдание, но, так сказать, примета эпохи.
Иван Грозный действовал в условиях жесткого военно-политического кризиса: Ливонская война затянулась, экономика трещала, боярские группировки открыто торговались за власть во время его болезни. Уничтожение Старицкого удела было логичным шагом по централизации государства, которую до него проводили его дед Иван III и отец Василий III. Разница лишь в том, что они действовали хитрее, без публичных казней.
