— Глупенькая! — расхохотался возлюбленный на очередной вопрос, когда он женится на ней. — Я студент, я не собираюсь связывать себя кастрюлями и пеленками.
Поздним майским вечером 1894 года в петербургскую гостиницу «Европа» у Чернышева моста вошел молодой человек и попросил номер получше. Коридорный проводил его в комнату № 21. Спустя минуту студент вернулся в вестибюль — к ожидавшей его даме с лицом, скрытым густой черной вуалью. Они поднялись наверх, заперлись, и всю ночь из-за дверей не доносилось ни звука. Утром коридорный подал чай, и снова наступила тишина.
17 мая около часа дня из номера раздались два выстрела. Дверь распахнулась, в коридор выбежала окровавленная женщина с истерическим криком:
— Я убила его и себя! — и упала на пол, моля о докторе и повторяя в бреду:
— Тут никто не виноват; рано или поздно так должно было случиться…
В номере нашли тело Александра Довнара, студента Института инженеров путей сообщения. Револьвер с тремя заряженными патронами и двумя пустыми гильзами лежал тут же, на кресле.
Раненую женщину, которой оказалась Ольга Палем, отвезли в Мариинскую больницу. Жизнь ей спасли, хотя пуля, задев легкое, застряла в спине. Ольга была в крайне возбужденном состоянии — говорила бессвязно, спрашивала, скоро ли умрет, теряла сознание, ее били судороги.
Кем же была героиня одного из громких уголовных дел империи? Разбираемся.
Ольга Васильевна Палем появилась на свет в Симферополе в 1865 году. При рождении ей дали имя Мени — обычное имя для дочери еврея Мордки Палема и его жены Гени. Семья Мени была благополучной, только девочка с ранних лет проявила взбалмошный, нервный нрав — «переменчивый характер», как мягко выражались окружающие.
Мени росла с ощущением, что она в семье не совсем своя. Тайна, мучившая ее с детства, оказалась правдой: настоящим отцом Мени был не Мордехай Палем, а предводитель таврического дворянства, генерал-майор Василий Павлович Попов.
— Василий Павлович питает слабость к привлекательным дамам! И ему совершенно все равно, какой нации эти самые дамы и есть ли у них мужья, — посмеивались в местных аристократических домах.
Разумеется, за появлявшиеся время от времени на свет «плоды страсти» генерал Попов ответственность брать не любил: дал денег жениху, и красавица Геня с плодом незаконной любви под сердцем стала женой Мордехая.
Меня, когда узнала правду, решила найти родного отца, даже приняла предварительно православие, чтобы понравиться родителю, став Ольгой Васильевной — отчество ей дали в честь крестного. Семья, вскормившая и воспитавшая ее, была в ярости, Мордехай кричал в пылу ссоры:
— Поедешь к своему отцу — обратно не возвращайся!
Меня выскочила за порог и хлопнула дверью. Но Василий Павлович оказался совсем не таким, как о нем мечтала Меня. Оберегая свое положение, он дал незаконной дочери деньги, позволил носить отчество Васильевна — и поспешил умыть руки. Меня-Ольга оказалась одна, с пустыми руками и сожженными мостами между ней и еврейским миром, в котором выросла.
В Одессу девушка приехала с небольшой суммой от генерала и надеждой устроиться в жизни. Пыталась пойти в горничные, но через два дня лишилась места: белоручка, решили хозяева. Выручила табачная лавка — красоту продавщицы сочли залогом коммерческого успеха.
Именно там, у прилавка, на девицу обратил внимание пожилой, но еще бравый купец первой гильдии Василий Селиверстович Кандинский. Человек известный и в Таврической губернии, и далеко за ее пределами, проникся судьбой одинокой девушки, никем не любимой и никому не нужной. Ольга стала его содержанкой.
Два года Ольга жила в отдельной квартире, и, как позже подтвердили и сам Кандинский, и его друзья, вела себя исключительно достойно, скромно, никогда не давая повода для пересудов. Ольга расписывалась в квитанциях о получении денег, Кандинский аккуратно заносил расходы на любовницу в конторские книги — высоки отношения.
Но «нервность» Ольги переросла во взбалмошность взрослой женщины. Истерики содержанка закатывала мастерски, изрядно утомленный, Василий Селиверстович терпеть их далее был не намерен. Бросить Олю на произвол судьбы не позволяла совесть. «Невезучая она, несчастливая», — вздыхал он про себя, выделяя ей на прощание довольно щедрые суммы.
Ольга снимала в период связи с купцом квартиру по соседству с большой и добропорядочной семьей Довнар. Младшему сыну Довнаров она совала в ладошку конфеты, а с Александром, двадцатидвухлетним студентом медицинской академии, проводила вечера, приобщаясь к развлечениям интеллигентной молодежи.
Кандинский, следивший за жизнью любовницы, знавший Довнара, решился намекнуть студенту, что неплохо бы скрасить Ольге время и отвлечь от дурных мыслей. А уж он позаботится, чтобы Оля не осталась без гроша.
— Сколько вы дадите за то, чтобы я увлёк эту девицу? — прямо и не чинясь спросил будущий медик.
Кандинский недовольно нахмурился такому цинизму и откровенности. Слишком дерзким оказался мальчишка! Если бы не крайняя нужда, он бы еще подумал, но Оленька с каждым днём становилась все невыносимее и стала утомлять. Ссориться с ней он не хотел, оттого и решил сбыть с рук по-тихому. Пусть окрутит её симпатичный студент, а там уж дело само сладится.
— Не бойся, не обижу, — усмехнулся купец, и они ударили по рукам.
Александр начал оказывать Ольге недвусмысленные знаки внимания, говорил о чувствах, а девица позволила себе мечтать, что сможет стать не только содержанкой, но и вполне добропорядочной женой!
Купчина выплатил Ольге три тысячи отступных, установил ежемесячное содержание — пятьдесят рублей на расходы и сверх того на приятные мелочи, от платьев до поездок на воды. Капиталы Кандинского были столь велики, что их хватило бы на содержание нескольких десятков девиц.
Не забыл Василий Селиверстович и об услужливом Саше: дал ему рекомендации к нужным людям в Петербург, где тот перевелся из медицинской академии в более престижный Институт инженеров путей сообщения — на семьдесят мест там приходилось семьсот желающих.
Ольга тоже отправилась в столицу и представляла Сашу всем как своего жениха. Довнар не возражал — напротив, в письмах к друзьям и даже к матери он называл ее не иначе как «Ольга Васильевна Довнар».
Но в Петербурге, когда Довнар вкусил совсем удовольствий столичной жизни, все начало рушиться. Александр стал стесняться сожительницы, открыто презирать ее. Иногда поднимал руку на девушку: прислуга показывала на суде, что Александр избивал Ольгу до синяков, пускал в ход швабру, однажды изломал об нее ножны студенческой шпаги.
Ольга, в долгу не оставаясь, царапала ему лицо. Но что было хуже — Довнар, посещая публичные заведения, заразил Ольгу «дурной болезнью» — скрывал свое заражение до тех пор, пока не заболела и она. И тем не менее, Ольга его не бросила и спрашивала:
— Саша, когда ты на мне женишься?
Громкий скандал разразился, когда в столицу приехала Александра Михайловна Довнар — мать Саши. Она остановилась в той же квартире, где жила пара. Свидетелем «дикой, невозможной сцены» стал швейцар, насилу разнявший женщин. Мать называла Ольгу «авантюристкой, лгуньей и шантажисткой», женщины устроили такую потасовку, что впору было вызывать городовых. Ольга, неистовствуя, колотила себя в грудь тяжелым подсвечником и кричала: «Не отдам, никому его не отдам. Он мой, мой!»
События развивались стремительно. Довнар, заболевший тифом, после больницы поселился у матери на Подьяческой улице. 18 ноября 1893 года, поддавшись влиянию матери, Довнар подал градоначальнику прошение о выселении Ольги и разделе имущества.
Прошение удовлетворили. Поскольку квартира была оформлена на его имя, последовало распоряжение выселить Ольгу и разделить вещи. Ольга, вынужденная съехать, осталась одна. Позже она подавала уже свои прошения — во все инстанции, требуя принудить Довнара к женитьбе. Но все они остались, разумеется, без удовлетворения.
Кандинский, оповещенный о случившемся, потянул за свои ниточки. Вызванный в канцелярию института Довнар под осуждающими взглядами начальства обещал примириться с Ольгой, не бросать ее. В ответ Ольга клялась не требовать насильственного брака.
Но разбитое было уже не склеить. Кандинский даже предлагал бывшей любовнице бросить все и вернуться в Одессу. Она, как безумная, жила одной мыслью — о замужестве.
16 мая 1894 года Ольга встретилась с Александром в гостинице «Европа». Предварительно женщина купила револьвер. В письме, написанном после ареста, Ольга объяснила: она хотела «поранить» себя на глазах возлюбленного, чтобы у него «явилось раскаяние и угрызение совести».
Но в тот день все пошло не так. Возлюбленный смеялся, оскорблял, рассказывал о другой женщине — некой госпоже Круссер. «Саша убит совершенно случайно, — напишет Ольга. — В это утро он слишком сильно вызывал во мне ревность и, не щадя, меня оскорблял как только мог. Я, не помня себя от самого сильного оскорбления, выхватила револьвер… была ли цель убить или попугать его — не помню; помню только, что я выстрелила, он упал».
Суд присяжных рассматривал это громкое дело в феврале 1895 года под председательством Николая Чаплина, обвинял товарищ прокурора Петр Башилов, было вызвано 92 свидетеля. Защищал Ольгу блестящий адвокат Николай Карабчевский, сам переживший в молодости трагедию — он застрелил свою любовницу в состоянии аффекта и был признан невменяемым.
Карабчевский представил письма Довнара к матери, доказывая, что тот был расчетливым и здравомыслящим карьеристом, а вовсе не инфантильным юношей.
— Она с мужеством и терпением карабкалась по призовому столбу, на вершине которого было «честное имя жены любимого человека», — говорил Карабчевский. — Он разлакомил её.
Защитник доказывал, что Ольга — не хладнокровная убийца, а «комок нервов», жертва собственной натуры и обстоятельств. Выросла без любви, была брошена всеми, и единственной целью ее жизни стала надежда стать женой человека, который дал ей это обещание.
На процессе всплыло грязное обвинение, будто фотографическая карточка Ольги была найдена в одном из одесских притонов. Карабчевский разбил это обвинение. Он вызвал на суд одесского фотографа Горелина, который подтвердил, что карточка снята им с «порядочной женщины» — лично ему известной Палем. Хозяйка притона Эдельгейм удостоверила, что фотографию подарил какой-то мужчина одной из её девиц.
Более того, полиция одесского градоначальства провела проверку и дала положительный отзыв о Палем. Пристав Чабанов категорически отверг любые предположения о развратном образе жизни Ольги.
— За что же, — вопрошал Карабчевский, — комок грязи так беспощадно публично брошен в лицо молодой женщины? Палем никогда не торговала своими ласками, никогда не была продажной женщиной.
Присяжные ответили «не виновна». Ольгу Палем оправдали. Однако кассационный суд отменил приговор, и при повторном рассмотрении женщине назначили десять месяцев тюремного заключения за непредумышленное убийство в состоянии аффекта.
Петербургская публика разделилась. Газета «Новое время» язвила: «Сударыня, мы разрешаем вам убить своего любовника, если он на вас не женится». Но жильцы Пале-Рояля, где Ольга обитала перед трагедией, плакали, узнав о случившемся — от управляющего до посыльного. А Кандинский — старый, уставший, но верный своему слову купец, продолжал присылать ей деньги.
Дальнейшая судьба Ольги, бывшей еврейской девочки Мени Палем, неизвестна.
Кстати, в 90-е годы в России был снят художественный фильм по этой истории, точнее, по произведению Валентина Пикуля «Ступай и не греши», писатель сам назвал свое детище бульварным романом, такое название получил и фильм, снятый в 1995 году. Ольгу Палем сыграла блистательная Анна Самохина.
