Увесистая дубовая дверь квартиры в писательском кооперативе никак не поддавалась. Поэт Михаил Матусовский, известный стихотворениями про «Подмосковные вечера» и «Старый клен», уже минут десять не мог попасть домой. В одной руке он сжимал портфель, в другой — ключ, а перед его глазами, прямо на двери, висел листок.
На бумажке почерком его жены, Евгении Акимовны, была написана пошаговая инструкция: «Пункт первый: достать ключ из кармана. Пункт второй: вставить в замочную скважину бородкой вниз. Пункт третий: с нажимом повернуть два раза налево».
Михаил Львович давил и поворачивал, но замок упрямился. Тогда поэт обреченно вздохнул, снял эту инструкцию с двери, пристроил портфель прямо на пыльную ступеньку, уселся сверху и пошарил по карманам в поисках карандаша. Перевернув спасительную инструкцию другой стороной, он принялся набрасывать какие-то стихотворения. Проблемы с попаданием в собственную квартиру его больше не волновали — он погрузился в работу.
Спустя сорок минут по ступенькам поднялась Евгения Акимовна. В руках она волокла сетки с продуктами. Увидев мужа, сидящего на ступеньках, жена спокойно поставила авоськи на пол, вытащила из кармана Матусовского злосчастный ключ и двумя легкими движениями открыла замок.
Поэт лишь виновато развел руками — мол, замок попался какой-то бракованный, антипоэтический, только его не слушается. Евгения Акимовна со смехом подтолкнула мужа в спину, загоняя его в прихожую, а уже через десять минут они сидели на кухне и смеялись над этой ситуацией.
Для всей необъятной страны Михаил Матусовский был абсолютным небожителем. Песни на его стихи крутили по радио с утра до ночи, их пели в пионерлагерях, на застольях, они звучали на фоне на заводах.
Матусовский получал огромные гонорары за своё творчество. В Центральном доме литераторов завистники цокали языками, обсуждая фантастические доходы поэта-песенника. За один шлягер он получал столько, сколько рядовой инженер не зарабатывал и за год.
Вот только Матусовский толком-то и не тратил свои гонорары. Всеми деньгами распоряжалась исключительно его жена.
Евгения Акимовна взяла на себя всё без исключения: от установки тех самых упрямых дверных замков до покупки продуктов. Матусовский был классическим растяпой. Из тех, кто мог зимой выйти на мороз в домашних тапочках, задумавшись над рифмой к своему новому стихотворению. Мог спустить половину гонорара в ресторане, угощая случайных знакомых, клявшихся ему в вечной дружбе. До того момента, как его любимая Женя взяла бразды правления в свои руки, его жизнь представляла собой непрерывную череду мелких катастроф.
Первым делом Евгения отсекла от мужа прилипал, жаждавших выпить за счет щедрого поэта. Затем навела армейский порядок в его графике. Каждое утро на его письменном столе появлялась стопка чистой бумаги, два идеально заточенных карандаша и стакан крепчайшего чая.
Телефонные звонки в квартире отныне проходили строгий таможенный контроль.
— Михаил Львович работает, позвоните на следующей неделе, — говорила Евгения Акимовна в трубку, даже если в этот момент главный добытчик семьи просто лежал на тахте, закинув руки за голову, и разглядывал лепнину на потолке.
Её авторитет признавали все. Редакторы Гослитиздата побаивались этой невысокой женщины больше, чем партийного начальства. Если Матусовский приносил домой очередной конверт с деньгами, жена выдавала ему ровно трешку на карманные расходы — на такси и папиросы. Остальные деньги аккуратно раскладывались по стеклянным банкам, конвертам и сберкнижкам, не оставляя поэту ни единого шанса на спонтанную трату.
Встретились эти двое ещё до войны. В конце тридцатых годов талантливый студент Литинститута из Луганска вечно витал в облаках, сочиняя красивые строки. А Женя — собранная, четкая, с цепким взглядом — быстро смекнула: за такого парня надо держаться, он точно далеко пойдёт. Но только в том случае, если его не переедет первый же трамвай, пока он по дороге домой будем придумывать новые стихи.
Они сыграли скромную свадьбу, а потом грянул 1941 год. Матусовский надел шинель и ушел на фронт военным корреспондентом. Он месил грязь на передовой, чудом вышел из немецкого окружения, но, правда, получил серьёзное ранение. Вернулся с орденами и осознанием того, насколько дешево стоит и как легко обрывается человеческая жизнь. Именно тогда, глядя на осунувшееся лицо мужа, Евгения Акимовна превратилась в его личного ангела-хранителя, пусть и с непростым характером.
В середине шестидесятых годов на семью обрушилась напасть — у Михаила Львовича обнаружили диабет. Из-за этого Матусовский чуть с ума не сошёл. Поэт был тем ещё сластеной. В минуты творческих кризисов или, наоборот, озарений он мог за один присест уничтожить коробку «Птичьего молока» или целый пакет эклеров, привезенных прямо из ресторана «Прага».
Евгения Акимовна восприняла болезнь мужа как личного врага и немедленно объявила тотальную мобилизацию. С того самого дня в огромной кооперативной квартире на улице Черняховского воцарился гастрономический диктат.
Вазы с конфетами исчезли со столов. Сахар, варенье и шоколад были надежно заперты в дубовый буфет. Ключ от этой сокровищницы перекочевал на шею жены — она носила его на нитке, пряча под блузкой.
Когда к ним заявлялся в гости композитор Василий Соловьев-Седой, с которым Матусовский написал свои главные хиты, их застолья напоминали анекдот. Василий Павлович, человек хлебосольный, запросто мог притащить гигантский торт «Сказка» — кремовый, с масляными розочками и цукатами.
Матусовский смотрел на это кондитерское великолепие глазами побитой собаки. Евгения Акимовна в такие моменты говорила ему: «На торт можешь даже не смотреть». Она гостеприимно усаживала композитора за стол, нарезала тортик для него и себя огромными ломтями, а перед родным мужем ставила тарелку, на которой сиротливо дымилась паровая котлета и покоилась горка тушеной морковки.
— Женечка, ну хоть одну розочку? — жалобно умолял поэт.
— Нет! Ешь морковку, Миша, она для зрения полезна, — отвечала жена.
Поэт обреченно ковырял вилкой морковку, пока гость с аппетитом закусывал коньяк тортом. Зато сахар в крови поэта всегда держался на идеальной отметке.
Этот же бронебойный подход применялся не только к его рациону, но и к его работе. Написать гениальный текст для песни — это лишь половина дела. Этот текст ещё нужно было выгодно пристроить, не дать его изуродовать редакторскими правками и, главное, выбить достойный гонорар. Матусовский торговаться совсем не умел. При разговорах о деньгах он краснел, начинал заикаться и готов был отдать права на песню даром, лишь бы от него отстали.
Эту грязную работу Женя взяла на себя.
Когда дело доходило до подписания договоров с киностудиями, директора картин заранее пили валерьянку. Евгения Акимовна приезжала на «Мосфильм» лично. Она садилась напротив руководства, щелкала замком сумочки, доставала блокнот и начинала выколачивать из государственного бюджета максимальные ставки.
Она знала все лазейки в советском законе об авторском праве. Если песня шла фоном в титрах — полагалась одна сумма. Если звучала в кадре полноценным номером — другая. Если главный герой напевал её себе под нос — третья. Евгения Акимовна умудрялась оформлять контракты так, что копейка капала за каждую секунду прозвучавшей песни мужа.
Михаил Львович в такие моменты предпочитал сидеть в коридоре. Ему было невыносимо стыдно за этот мещанский торг. Он искренне верил, что стихи рождаются из тонких материй, а деньги — это так, дело наживное. Жена же рассуждала, что «тонкие материи» на хлеб не намажешь, и порванные штаны ими не залатаешь. И если страна поет песни её мужа, значит, страна обязана обеспечить ему сытую, спокойную работу за удобным столом.
В Домах творчества писателей — в Малеевке или Гаграх — появление четы Матусовских всегда вызывало легкое оживление. Местные обитатели с интересом наблюдали за отработанным до автоматизма «парным танцем» этой семьи.
Михаил Львович обычно брёл по аллее, заложив руки за спину. Губы его беззвучно шевелились — он придумывал рифмы, пробовал слова на вкус. Поэт обычно смотрел в пол, ментально он находился где-то совершенно в другом месте. Тем временем навстречу ему неотвратимо надвигалась какая-нибудь сосна, бронзовый памятник или глубокая лужа.
За секунду до рокового столкновения из ниоткуда появлялась Евгения Акимовна. Жена просто брала поэта под локоть и плавно меняла траекторию его движения. Матусовский, не прерывая бормотания, покорно огибал препятствие и продолжал свой путь. И даже не замечал, как жена спасала его, не давая удариться лбом.
Ещё Евгения контролировала его гардероб. Собрать Михаила Львовича в заграничную командировку или на правительственный концерт было задачей, сопоставимой с запуском баллистической ракеты. Предоставленный самому себе, он мог запросто нацепить какой-нибудь рванный свитер, навесив на него военные ордена, а под свитер мог напялить фланелевую рубашку в клеточку и отправиться в таком виде на выступление.
Но когда супруга была дома, она не позволяла ему куда-либо выходить в таком виде. В спальне на стуле заранее раскладывался утвержденный комплект брони: отутюженные брюки со стрелками, способными, кажется, резать стекло, свежайшая белая рубашка, чёрный пиджак, подобранный в тон галстук и начищенные до блеска туфли. Матусовский покорно облачался в то, что подготовила жена. Если ему предстояло выступить с речью, он всегда знал, что текст лежит в правом кармане. Носовой платок — в левом. Во внутреннем — карандаш.
Как-то раз, собираясь на важный пленум Союза писателей, Михаил Львович умудрился надеть два разных ботинка. Один был черным, другой — коричневым. Евгения Акимовна обнаружила это в последнюю секунду, когда муж уже схватился за ручку двери.
Переобуваться поэт отказался. Он сердито заявил, что опоздает, если начнёт возиться с обувью. Женя спорить не стала. Она молча достала из тумбочки банку черного гуталина, опустилась на колени прямо в прихожей и густо намазала коричневый ботинок, превратив его в угольно-черный.
— Вот теперь иди, — скомандовала она.
На пленуме Матусовский сорвал аплодисменты и вернулся домой в абсолютно черной обуви. Правда, отвороты его светлых брюк слегка потемнели от гуталина.
Их отношения строились на колоссальном контрасте. Он — мягкий, податливый, вечно сомневающийся интеллигент, способный расплакаться над хорошим чужим стихотворением. Она — человек, не знающая сантиментов. У неё банально не было времени на вздохи при луне. Кто-то должен был следить за тем, чтобы у семьи были путевки в санаторий, в холодильнике — докторская колбаса, а на даче — баня, в которую не стыдно пригласить родственников и друзей.
Её хватку часто принимали за стервозность. Жены других писателей злорадно шептались, что Евгения не даёт мужу спокойно вздохнуть. Но сам Михаил Львович прекрасно отдавал себе отчет: без этой женщины он бы долго не прожил.
Летом 1956 года Михаил Львович вернулся с худсовета Студии документальных фильмов бледный, осунувшийся и без аппетита. Они с Василием Соловьевым-Седым написали песню для скучного документального фильма о Спартакиаде народов СССР. Заказ был проходным, но авторы вложили в него душу.
На прослушивании чиновники от мира музыки разнесли композицию в щепки. Великий Марк Бернес, которому предложили исполнить эту песню, высмеял текст: «Ну и что это за слова? Речка движется и не движется… Вы уж определитесь, ребята! А это: «что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня“? Она у вас косая или от радикулита согнулась?».
Матусовский сидел на тахте, схватившись двумя руками за голову, и чувствовал себя бездарностью. Катастрофа! Провал!
Жена в тот день поставила перед мужем тарелку горячего супа и велела немедленно всё съесть. А пока он через силу давился едой, она ходила из угла в угол и говорила: текст сдан, работа выполнена, гонорар получишь. Всё! Остальное не имеет значения!
Поэт съел суп и покорно пошёл за рабочий стол, работать над новыми стихами. А спустя пару месяцев он узнал, что песню, от которой все открещивались, спел актер МХАТа Владимир Трошин. «Подмосковные вечера» ушли в радиоэфир и вся страна влюбилась в эту песню. Да что там вся страна — её полюбили даже за рубежом. Ван Клиберн играл её на рояле в США, французские шансонье переводили слова на свой язык. Пока Михаил Львович смущенно принимал запоздалые извинения от музыкальных критиков, Евгения Акимовна уже сидела с тетрадью и записывала поступления зарубежных авторских отчислений.
Но было бы чудовищной ошибкой считать эту женщину лишь бухгалтером при талантливом муже. Она была невероятно преданной, и эта преданность проявилась в полную силу, когда здоровье поэта начало окончательно сдавать.
Диабет оказался коварным противником. Болезнь ударила по самому уязвимому месту — по глазам. Матусовский быстро начал слепнуть. Для человека, привыкшего жить в мире печатного слова, надвигающаяся слепота была равносильна смертному приговору. Поэт слабел, часами сидя в кресле без движения.
И тогда жена-«диктатор», гроза редакторов и администраторов, превратилась в сиделку, секретаря и глаза своего мужа.
Каждое утро Евгения Акимовна садилась у его кресла с огромной стопкой свежей прессы. Она читала ему вслух «Литературную газету», журналы, письма от поклонников и новые стихи коллег по цеху. Читала часами, до хрипоты, срывая голос, лишь бы Михаил Львович не чувствовал себя оторванным от литературного дела.
Когда к нему приходили новые строчки, он начинал диктовать. Жена брала блокнот и записывала каждое его слово. Если он надолго задумывался, подыскивая единственно верную рифму, она не торопила. Просто сидела рядом, крепко сжимая заточенный карандаш, готовая в любую секунду записать то, что он скажет. Ради этих мгновений она была готова отказаться от чего угодно — от отдыха, от сна, от собственной жизни. Потому что только она знала настоящую цену его гениальным стихотворениям.
В конце восьмидесятых страна изменилась. Советская эстрада начала расползаться гнилыми нитками. Из каждого утюга звучал «Ласковый май» и сиротский блатняк, а проникновенные песни о березках и любви в один момент заклеймили старомодными. Рушился всемогущий Союз писателей, расформировывались телевизионные редакции. Вся великая страна шла ко дну.
Матусовский, к тому моменту полностью потерявший зрение, слушал новости через хрип радиоприемника. Он совершенно не понимал, как жить в новой стране, где поэзия больше никому не нужна.
Но Евгения Акимовна до последнего не собиралась признавать поражение. Она сутками висела на телефоне, звонила в разваливающиеся студии звукозаписи, скандалила с новыми администраторами и выбивала для слепого супруга копеечные отчисления за то, что его песни всё ещё крутят на радио.
Михаил Львович ушёл из жизни 16 июля 1990 года. Не дотянул до своего семидесятипятилетия ровно неделю.
Смерть поэта, даже в разваливающейся стране, требовала бесконечной бумажной волокиты, и вдова включила привычный режим бульдозера. Она целиком и полностью взяла на себя организацию похорон на Кунцевском кладбище. Лично выверяла списки допускаемых к микрофону на панихиде, контролировала правильную расстановку венков и цветов, с дотошностью искала подходящую ограду. Стоя у свежего холма рыхлой земли, она не плакала, не кричала и не требовала валерьянки. Бывшие коллеги Михаила Львовича, перешептываясь за спинами скорбящих, только качали головами — ну и железная баба, ни единой слезинки, лишь следит придирчиво, чтобы оградку вкопали по уровню.
Закончив с бумажными формальностями и поминками, она отпустила провожатых и поехала домой одна.
Евгения Акимовна медленно поднялась по знакомым бетонным ступенькам и остановилась перед той самой дубовой дверью, на которой когда-то болталась её старая инструкция для любимого мужа-растяпы.
Достать ключ. Вставить в скважину бородкой вниз. С нажимом повернуть два раза налево. Замок, когда-то попортивший столько крови её непутевому, витающему в облаках мужу, послушно щелкнул и дверь подалась внутрь. Всё вокруг напоминало о нём. Но больнее всего стало тогда, когда она включила телевизор. На одном из каналов в тот день выпустили передачу в дань памяти поэту, и в этой передаче показали фрагмент из фильма «Весёлые звёзды», песню к которому написал Михаил Львович:
Я люблю без сна и устали
В милом городе моем,
Сердце друга рядом чувствуя,
До зари бродить вдвоем.
Мы огней вечерних зарево
Различаем далеко.
И легко нам разговаривать,
И молчать вдвоем легко.
Сколько смысла и значения
Вижу я сейчас во всем,
И в твоем прикосновении,
И в молчании твоем.
Не спугни очарования
Этих тихих вечеров.
Ведь порою и молчание
Нам понятней всяких слов.
И Евгения Акимовна впервые за эти бесконечные дни позволила себе заплакать.
