В 1955 году в квартиру Николая Заболоцкого на Беговой улице заглянул сказочник Евгений Шварц. Поэт недавно перенёс инфаркт, ещё не восстановился, но ради гостя милостиво решил подняться с постели. Заболоцкий кряхтя свесил ноги с кровати.
И тут Шварц обомлел. Супруга поэта, сорокавосьмилетняя Екатерина Васильевна, седеющая и невыносимо застенчивая женщина, одним текучим движением скользнула к ногам мужа. Она опустилась на колени прямо на пол и принялась бережно надевать на него тапочки. Драматурга поразила даже не сама её покорность — весь писательский цвет столицы прекрасно знал, что Заболоцкий относится к жене, как к рабыне. Шварца заворожило то, что она сама, без каких-либо просьб, подбежала к нему и начала надевать тапочки.
— Какая щеначья покорность, — без стеснения сказал гость.
В молодости Заболоцкий слыл ярым и убежденным женоненавистником. Он на полном серьезе говорил приятелям, что дамы не способны любить поэзию и чистую красоту, думают они только о деньгах да о красивых вещичках.
На робкие попытки друзей привести в пример Анну Ахматову, молодой писатель высокомерно отвечал: «Курица не птица, баба — не поэт». Семью он считал обузой, а всех женщин — существами коварными, неверными и ненадежными.
Но однажды этот женоненавистник умудрился влюбиться.
Студентку Педагогического института Катю Клыкову он приметил не сразу. А когда всё же обратил на неё внимание — устроил ей настоящий курс молодого бойца. Четыре года поэт безжалостно испытывал девушку на прочность, пытаясь понять нужна ли она ему: исчезал и внезапно возвращался, провоцировал ссоры, всеми возможными способами проверял насколько хватит её терпения.
Убедившись, что Катя обладает поистине овечьей кротостью и подходит ему идеально, Заболоцкий соизволил сделать ей предложение.
Они поженились в начале 1930 года, и в доме тут же установился крестьянский Домострой. Глава семьи решал абсолютно всё. Жена не имела права голоса даже в бытовых мелочах — Николай Алексеевич лично указывал, какие покупать простыни, какие продукты и во что одевать родившихся у них детей.
При гостях Екатерина Васильевна сидела бессловесной тенью, не смея вставить в разговор ни слова. Ей отводилась роль безотказной прислуги и матери — других функций в этой семье для неё не предусматривалось.
В 1938 году Заболоцкого арестовали по доносу. На допросах его били ногами до полусмерти, сутками не давали спать, пытаясь выбить признания в контрреволюционном заговоре. Но поэт не подписал ни одной бумаги и никого не оговорил. За это ему впаяли пять лет лагерей.
Пока он валил лес, Екатерина Васильевна выживала, как могла. Чтобы семья не пошла по миру, она сутками вязала вещи на продажу, кормя сына и дочь. А в годы войны она искала хоть какие-то крохи еды, чтобы, опять же, прокормить детей.
В 1944 году, едва мужа перевели на положение ссыльного в алтайскую степь, Катя схватила детей и помчалась к нему через всю растерзанную войной страну. Когда они встретились, измученный Заболоцкий, не в силах вымолвить ни слова, просто упал перед семьёй на колени.
Казалось бы, после всего пережитого супруги должны были стать единым целым. Поначалу так и было. Но в 1946 году поэту наконец разрешили вернуться в Москву. Благодаря блестящему переводу «Слова о полку Игореве» его восстановили в Союзе писателей.
Жизнь начала обрастать жирком: пошли приличные гонорары, появилась шикарная квартира в свежеотстроенном двухэтажном доме на Беговой улице. Соседями стали сплошь генералы от мира литературы.
Но этот полученный успех сыграл с Заболоцким дурную шутку. К нему вернулась его долагерная важность. Он расхаживал по писательскому городку с гордо поднятой головой, чувствуя себя баловнем судьбы, которому стократ возместили все нанесенные убытки. Кошмар ГУЛАГа постепенно выветривался из памяти.
А вместе с ним улетучивалось и понимание того, кто именно тащил его семью все эти страшные годы. Екатерина Васильевна снова превратилась в удобный предмет мебели, безотказную помощницу, чья главная задача — вовремя подать обед и не путаться под ногами.
Но прямо за стенкой, дверь в дверь, жил человек, который смотрел на пятидесятилетнюю жену поэта совсем другими глазами.
Василий Гроссман обитал всего в пяти метрах от Заболоцких, в соседней квартире этого же дома. Его собственная супруга, Ольга Михайловна, терпеть не могла заниматься домашним хозяйством. Она обожала спорить, устраивать истерики, но вот готовить и стирать для мужа — да ни за что. На этом фоне Василий Семенович начал всё чаще задерживать взгляд на безропотной жене соседа. Екатерина Васильевна обладала той забытой женственностью, которая неудержимо притягивала писателя.
Гроссман применил обезоруживающе простую тактику для того, чтобы с ней сблизиться. Он просто начал с ней разговаривать. Интересовался её мыслями, спрашивал совета, выслушивал её мнение о прочитанных книгах. Для женщины, десятилетиями служившей бессловесным приложением к великому мужу, этот искренний человеческий интерес подействовал безотказно. Вскоре Екатерина Васильевна поймала себя на мысли, что с нетерпением ждёт встреч с Гроссманом.
Скрывать взаимное притяжение стало невозможно. Будучи человеком неспособным на ложь, Екатерина Васильевна честно во всём призналась мужу. У Заболоцкого лицо было такое удивленное, будто бы жена прямо при нём целиком съела автобус. А когда он пришёл в себя — предложил всё спокойно обсудить. Во время этого разговора супруги решили, что они будут сохранять видимость семьи до тех пор, пока не повзрослеют дети.
К 1955 году младшей дочери исполнилось восемнадцать лет. Как раз в это время Заболоцкого настиг инфаркт. Екатерина Васильевна выходила мужа, дождалась момента, когда он сможет самостоятельно передвигаться по квартире, и только после этого собрала свой чемодан.
Как только за ней захлопнулась дверь, Николай Заболоцкий схватился за голову. Монументальный литературный гений, привыкший диктовать свою волю, сдулся в одночасье. Знакомые с ужасом наблюдали, как поэт, потеряв всякую солидность, буквально рыдает взахлеб в разговорах. К нему пришло осознание: вся его жизнь держалась на «удобной прислуге». Он вдруг пожалел о каждом пренебрежительном жесте и брошенном в раздражении слове.
Заболоцкому требовалось срочно доказать самому себе и окружающим, что он не сломлен, не выброшен на обочину и вполне способен начать всё заново. Листая записную книжку, он наткнулся на номер Натальи Роскиной. Ей было двадцать восемь лет, она трудилась в редакции «Литературного наследства» и с юности благоговела перед его ранними стихами. Самому же Заболоцкому было пятьдесят три года.
Поэт обрушился на молодую женщину всей своей тяжестью. Он пригласил её в ресторан и тут же принялся заливать горе алкоголем, жалуясь на свою невыносимо сложную судьбу. На третьем свидании поэт молча вытащил блокнот, написал аббревиатуру «Я п. В. б. м. ж.» и сунул ей под нос. Начитанная Роскина тут же поняла, что это аббревиатура из «Анны Карениной», которая расшифровывается так: «Я прошу Вас быть моей женой». Она в испуге ответила отказом. Но Заболоцкий пошёл напролом, давя на жалость и заявляя, что она подписывает ему смертный приговор. И Наталья из жалости всё же согласилась.
Молодожены въехали в комнату Роскиной в огромной коммуналке на Первой Мещанской улице. Великий поэт в первое же утро готов был оттуда сбежать. Квартира состояла из шести комнат, в которых жили двадцать разномастных жильцов. Создатель философских од теперь вынужден был стоять в бесконечной очереди к умывальнику и общему туалету.
Их семейная жизнь не продержалась и недели. Они сцеплялись ежедневно, яростно и по любому поводу — от литературных разногласий до политических. Заболоцкий по старой памяти требовал беспрекословного подчинения, а Роскина, женщина новой формации, требовала, чтобы он подчинялся ей. В итоге она выставила Заболоцкого с вещами за дверь, и он вернулся в свою холостяцкую квартиру на Беговой.
Но именно эта нелепая, вымученная попытка забыться подарила русской поэзии шедевр. Кровоточащая рана от ухода жены и болезненный разрыв с молодой любовницей вылились в цикл «Последняя любовь». И именно Наталье Роскиной Заболоцкий посвятил строки, которые позже зазвучат из каждого утюга знаменитым романсом: «Зацелована, околдована, с ветром в поле когда-то обвенчана…».
А Екатерина Васильевна в это же время пыталась обрести семейное счастье со своим новым возлюбленным. Гроссману выдали крошечную, двенадцатиметровую комнатку на Ломоносовском проспекте. Казалось бы, живи да радуйся обретенному позднему счастью и душевным разговорам. Но этот грандиозный роман тоже продлился недолго.
Василий Семенович изводил себя чувством вины из-за брошенной жены Ольги. Екатерина Васильевна, в свою очередь, тосковала по деспоту Заболоцкому. Ведь вся её жизнь десятилетиями строилась вокруг одного-единственного человека, и отдельно от него она попросту не умела существовать.
В итоге Гроссман и Екатерина Васильевна по два-три раза в неделю садились в травмай и ездили на Беговую улицу. Каждый шёл в свою бывшую квартиру — привозили продукты, стирали, помогали по хозяйству.
К лету 1958 года этот измученный любовный многоугольник окончательно развалился. Гроссман понуро вернулся к супруге. Екатерина Васильевна вновь достала свой неприметный чемоданчик, собрала вещи и вернулась к Заболоцкому.
Николай Алексеевич принял её без упреков. Взрослые, истерзанные люди сели, объяснились, простили друг другу все нанесенные увечья и договорились доживать свой век вместе. Заболоцкий изо всех сил цеплялся за мысль, что всё вернулось на круги своя. Теперь всё будет как прежде. Но не тут-то было.
Как предельно точно подметил их общий приятель Николай Чуковский, предательство и уход жены поэт худо-бедно переварил, а вот её возвращения перенести уже не смог. Изношенное сердце, надорванное дальневосточным лесоповалом и чудовищной нервотрепкой последних лет, попросту отказалось работать.
Утром 14 октября 1958 года Николай Алексеевич отправился в ванную. Он умылся, побрился, сделал шаг к двери и вдруг упал на пол. Обширный, второй по счету инфаркт.
Екатерина Васильевна в ужасе бросилась к нему. В эти последние секунды она снова одним текучим, привычным движением скользнула к нему, опустившись на колени — точно так же, как тогда, три года назад, на глазах у потрясенного сказочника Шварца.
Только теперь она тянулась к нему не для того, чтобы с щенячьей преданностью надеть на него тапочки. Она успела лишь приподнять его голову, и Николай Заболоцкий ушёл из жизни прямо у неё на руках.
