Своих детей у Джорджины Уэлдон не было, и, возможно, именно поэтому она с такой одержимостью принялась собирать чужих – везла к себе в дом бедных мальчишек и девчонок с окраин, обещала им уроки пения у лучших педагогов Лондона, концерты в приличных залах, а тем, кому повезёт больше остальных, – настоящую оперную карьеру где-нибудь в Париже или Вене. Ничего хорошего у нее из этого, впрочем, не вышло.
Внезапный приют
К 1869 году брак Джорджины трещал по швам – детей в семье не было, а муж давно охладел к жене. Но вместо того, чтобы смириться с пустым холодным домом, она придумала себе новое занятие: основала Национальную школу музыки для бедных детей. Казалось бы, прекрасная идея для богатой аристократки, что тут вообще могло пойти не так?
Пара перебралась в Тэвисток-хаус – просторный дом в Блумсбери, где до них десять лет прожил Диккенс, и Джорджина взялась за дело всерьёз. Особняк быстро наполнился сиротами, набранными для обучения по прогрессивной по тем временам методе воспитания – прогрессивной, правда, в основном на словах.
По утрам из окон дома доносился организованный вой: хозяйка заставляла воспитанников кричать хором целый час, чтобы, по её собственному выражению, «выгнать из себя порочность». Соседям, разумеется, затея казалась чем угодно, только не педагогикой.
Детей периодически учили петь (когда удавалось собрать вместе невоспитанную разношерстную ватагу), но делалось это без цели и системы. На выступления их возили в перекрашенном молочном фургоне с надписью «Приют миссис Уэлдон» во весь борт – экипаж местные жители находили «жутким» и «безумным на вид». Как по мне, это и правда получилась готовая сцена к викторианскому фильму ужасов.
Но Джорджину чужие оценки волновали в последнюю очередь. Она искренне верила, что растит будущих звёзд оперной сцены, и не готова была слушать никого, кто в этом сомневался.
Мокрые простыни и раненая птица
В ноябре 1871 года в этом доме, и без того переполненном, поселился ещё один жилец – французский композитор Шарль Гуно, приехавший к миссис Уэллон в гости на три недели и застрявший там на три года. Он явился к Уэлдонам совершенно разбитым, и Джорджина потом описывала его появление с почти театральным сочувствием: он влетел в их дом, как подстреленная птица, и забился в постель, точно затравленный зверь, не двигаясь по несколько дней подряд.
Лечили Гуно методом того времени, который сегодня вызвал бы у любого врача (да и просто разумного человека)как минимум недоумение: композитора каждое утро заворачивали в мокрые простыни, обкладывали мехами и клеёнкой и оставляли лежать так по шесть часов подряд – считалось, что тело должно как следует пропотеть.
За процедурой присматривал мопс по кличке Дэн Такер, а сама Джорджина каждые полчаса поднималась к пациенту прямо с уроков пения, чтобы проверить его состояние. Муж Гарри, судя по всему, воспринимал происходящее с изрядной долей иронии – он забегал домой из Геральдической палаты по два-три раза за утро и с порога интересовался, пропотел ли уже старик и сколько ему на это ещё понадобится.
3 года такого сосуществования – детский хор внизу, потеющий композитор наверху и супруги, изображающие нормальную семейную, – превратили Тэвисток-хаус в нечто среднее между общагой и цирком.
А потом хозяйка еще и спиритизмом увлеклась, и к ней начали шастать различные сомнительные личности, чтобы повращать столы и поболтать с духами.
Именно эта атмосфера открытости, где любой мог зайти на «домашний спиритический приём», послушать лекцию или музыку, а заодно познакомиться с хозяйкой, сыграла с Джорджиной злую шутку.
Подставные гости
К 1878 году муж, в конец уставшей от уже почти бывшей жены, придумал способ избавиться от нее и заодно от платежей по ее содержанию – он решил объявить Джорджину сумасшедшей. Спиритизм, которым она увлекалась не первый год, оказался для этого замысла весьма удобным поводом.
В дом явились двое незнакомцев, представились поклонниками её музыкальной школы и заодно упомянули, что читали о ней в спиритической газете – и этого оказалось достаточно, чтобы хозяйка, привыкшая принимать у себя кого угодно, впустила их без единой задней мысли. Мужчины оказались врачами, присланными мужем, чтобы подписать приказ о признании её невменяемой.
Они же и уволокли хозяйку в скорбный дом (впрочем, ненадолго, Джорджина оказалась дамой зубастой).
Опустевший дом
К концу 1870-х дом, который Джорджина заполнила нестройным хором детских голосов, концертами и толпами любопытных гостей, начал стремительно пустеть. Гуно вернулся в Париж к жене, забрав с собой ту часть репутации Джорджины, которую она с таким трудом выстраивала как его музу и покровительницу.
Большинство воспитанников к тому времени и вовсе оказались во Франции, отданы на попечение монахиням в Жизоре, а единственного оставшегося в Лондоне ребёнка Джорджина без особых сантиментов пристроила куда-то ещё. Дом, задуманный как рассадник будущих оперных звёзд, опустел, и именно в такой дом и вернулась его хозяйка, сбежав из лечебницы (а она свинтила оттуда весьма споро): одинокая, с диагнозом, почти без друзей.
Впрочем, дорогие читатели, жалеть Джорджину не будем. Вкратце скажу, что она направила свои стопы в суд и засудила там вообще всех, причастных к тому, что ее забрали в больницу, чем и стала весьма известна. Потом, восстановив репутацию, она даже умудрилась дать пару концертов, но с детьми уже слава всем богам не связывалась, как и они с ней.
