— Привет, дружище! У тебя новая модель? Она очаровательна!
— Проходи, знакомься!
Приятели обнялись.
— Раби, это Анн-Мари. Аннет, это мой друг из России — Раби.
Молодой человек, вошедший в парижскую мастерскую художника Альфреда Пеллана был настолько хорош собой, что юная Анн-Мари потеряла дар речи.
«Он был восхитительно красив: высокий, стройный, с тонким лицом с красиво прорисованными чертами. И взгляд у него был такой, будто он видел вас насквозь. И чуть ироничный», — вспоминала Анн-Мари Лотт.
…Солнце золотит светлые стены мастерской художника. Стоят несколько подрамников с натянутыми холстами, тут же палитра, разномастные кисти в жестяном стакане, испачканные красками тряпки.
Девятнадцатилетняя француженка Анн-Мари Лотт в июне 1932 года заглянула в мастерскую своего нового приятеля — Альфреда Пеллана, художника канадского происхождения, с которым познакомилась на Монпарнасе у витрины цветочного магазина.
Худенькая, изящная, большеглазая Анн-Мари тут же была приглашена Пелланом попозировать для портрета. В этот день она встретила свою судьбу — молодого скульптора из Советской России.
Анн-Мари родилась во Франции на острове Бель-Иль в 1913 году. Ее отец, Жозеф Лотт преподавал философию и поддерживал социалистов. Когда во время Первой мировой в битве на Марне погиб его близкий друг — писатель Шарль Пеги, Жозеф ушел добровольцем на фронт, хотя и имел бронь — ему исполнилось сорок лет и у него было трое детей. Через год он погиб.
Мать мечтала, что Анн-Мари получит хорошее образование и отправила девочку к тетке — та жила в Париже и преподавала в лицее. Тетушка была старой девой весьма строго нрава и принялась за воспитание племянницы с большим рвением. Отношения с теткой у Анн-Мари не складывались и утешение юная мадемуазель Лотт нашла в музыке.
Увидев старания Анн-Мари, тетка воодушевилась и выделила внушительную сумму на музыкальное образование девочки. «Не могло быть и речи, чтобы деньги были выброшены на ветер. Все свободное время я должна была проводить под ее присмотром за пианино в музыкальном классе, где она преподавала.
Я играла гаммы, тетка отбивала мне по спине ритм. К ее удивлению, я очень скоро стала играть трудные произведения, а потом стала участвовать в конкурсах, с каждым разом все более серьезных…»
В шестнадцать лет Анн-Мари поступила в Версальскую консерваторию по классу фортепиано. Вырвавшись из домашнего строгого плена, мадемуазель Лотт предвкушала долгожданную свободу.
И Монпарнас, эта Мекка гениальных художников, скульпторов, музыкантов, артистов со всех уголков земли, показался ей волшебным, удивительным местом.
Все эти знаменитые кафе, любимые забегаловки парижской богемы — «Дом», «Куполь», «Ротонда», «Селект», «Хамелеон», «Клозери де Лила», «Таверна Дюмениль»…
Здесь запросто можно было встретить знаменитость. Тут Анн-Мари познакомилась с Альфредом Пелланом, будущим гением современной живописи, а уже тот познакомил ее со своими друзьями — актером Аленом Кюни, художником из Харькова Лазарем Воловиком, художником Иваном Пуни и режиссером Алексеем Грановским.
Последний дружил с писателями Ильей Ильфом, Евгением Петровым и Ильей Эренбургом, а они все дружили с Раби — так друзья звали Саула Рабиновича. Раби был родом из Одессы, приехавшим во Францию в 1927 году после окончания Академии художеств в Петрограде.
У Саула в детстве была французская гувернантка и он свободно владел французским языком. После революции, когда наркомом просвещения был Анатолий Васильевич Луначарский, деятели культуры почти беспрепятственно могли выезжать за границу.
Около года Раби посещал занятия у Павла Филонова в коллективе «Мастера аналитического искусства». В 1927 году по распоряжению Луначарского Саул Рабинович был направлен в Париж для продолжения учебы. Во Франции он совершенствовался у Эмиля Антуана Бурделя, сотрудничал с Ле Корбюзье, общался с А. Матиссом, Ш. Деспио, Ж. Липшицем, М. Ф. Ларионовым.
В начале июня 1930 года Раби заглянул в мастерскую Пеллана и увидел Анн-Мари, студентку консерватории. Они стали встречаться. Саул, который был на восемь лет старше, очень трепетно отнесся к молоденькой, неопытной барышне и ласково называл ее «мое дитя».
«Для своих девятнадцати лет я была довольно наивной, но поняла, что деликатность, с какой обращался со мной Раби, была подарком небес. И прожитые вместе годы были похожи на жизнь на облаке. Это было счастье, именно такое, которое описывают в романах», — вспоминала Анн-Мари.
Чувства Анн-Мари были настолько сильны, что она практически сразу познакомила Саула со своей семьей — матерью, теткой и братьями Андре и Мишелем. Обаятельный Раби очаровал всех — мама и тетушка были в восторге, когда через полгода после знакомства с Анн-Мари, он попросил ее руки.
После свадьбы молодожены поселились у Раби в мастерской и завели кота, которого назвали русским именем Тимофей. Заработков Раби вполне хватало на скромную жизнь.
По вечерам супруги направлялись в «Куполь», где встречались с друзьями Саула — Ильей Эренбургом, чей роман «Хищник» Анн-Мари прочла в пятнадцать лет, его женой Любой и дочерью Ириной, Исааком Бабелем, Михаилом Кольцовым.
Последний пообещал Анн-Мари устроить экскурсию по Москве. Анн-Мари вежливо его поблагодарила: в Россию она пока не собиралась, хотя ей было очень любопытно посмотреть на родину своего любимого.
Как ни странно, вскоре Раби завел разговор о возвращении в СССР. После прихода в Германии к власти Гитлeра в Европе начались aнтисемитские настроения. Раби был евреем и оказался в сложном положении.
Его близкий друг, Яков Лившиц из Гродно, уехал из Франции в США, где сделал отличную карьеру, но почему-то уговаривал Раби вернуться в СССР.
Илья Эренбург тоже пытался убедить Раби вернуться: вoйна с Германией была неизбежна, а СССР несомненно будет бороться с фaшизмом. Вскоре Саула Рабиновича вызвали в посольство СССР и передали, что его приглашают в Москву с важной миссией — ему предложили ваять бюст Серго Орджоникидзе к 1 Мая 1937 года.
Раби в спешном порядке начал сборы. С женой они договорились, что она приедет позже, когда он все подготовит к ее приезду — ведь ни квартиры, ни какого-либо имущества у Раби в СССР не было.
Анн-Мари скептически восприняла отъезд мужа на родину. Во Франции появились неоднозначные публикации о жизни в СССР. Андре Жид, например, опубликовал в 1936 году очерк о своей поездке в Москву «Возвращение из СССР». Писатель был восхищен и потрясен жизнью в СССР.
В очерке было много позитивного, но в тоже время, Андре рассказывал об отсутствии свободы слова в новом государстве, и о том, что его пугают некоторые черты советского человека, «унификация душ», «нивелировка личности».
«Каждое утро «Правда» им сообщает, что следует знать, о чем думать и чему верить. И нехорошо не подчиняться общему правилу. Получается, что, когда ты говоришь с каким-нибудь русским, ты говоришь словно со всеми сразу. Не то чтобы он буквально следовал каждому указанию, но в силу обстоятельств отличаться от других он просто не может. Надо иметь в виду также, что подобное сознание начинает формироваться с самого раннего детства…
Отсюда странное поведение, которое тебя, иностранца, иногда удивляет, отсюда способность находить радости, которые удивляют тебя еще больше. Тебе жаль тех, кто часами стоит в очереди, – они же считают это нормальным. Хлеб, овощи, фрукты кажутся тебе плохими – но другого ничего нет.
Ткани, вещи, которые ты видишь, кажутся тебе безобразными – но выбирать не из чего. Поскольку сравнивать совершенно не с чем – разве что с проклятым прошлым, – ты с радостью берешь то, что тебе дают.
Самое главное при этом – убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром (я имею в виду – с заграницей).
Потому-то при равных условиях жизни, или даже гораздо более худших, русский рабочий считает себя счастливым, он и на самом деле более счастлив, намного более счастлив, чем французский рабочий. Его счастье – в его надежде, в его вере, в его неведении», — писал Андре Жид.
Но Раби, очень уважавший Андре, почти десять лет не был на родине, и не представлял, что его ждет в СССР. Он был уверен в своем прекрасном будущем и мечтал показать юной жене-француженке как счастливо они будут жить в новой стране.
Анн-Мари обожала своего супруга и готова была последовать за ним на край света. Ей было всего двадцать три года. Но этот выбор все равно Аннет дался ей тяжело: ведь ее семья останется во Франции.
Раби уже паковал чемоданы. Он иронизировал над дурными предчувствиями Анн-Мари и пытался развеселить ее, сделав «страшные» глаза:
— Любимая, давай договоримся? Если вдруг что-то пойдет не так, то у нас должна быть какая-то условная фраза в письме, говорящая о том, что приезжать тебе небезопасно.
Анн-Мари рассмеялась и подержала «игру»:
— Хорошо, напиши мне тогда: «Я лысею».
Она со смехом провела по пышной шевелюре Раби и поцеловала его.
— Люблю тебя. И я к тебе скоро приеду. Все будет хорошо.
Анн-Мари и Раби глубоко заблуждались: ничего хорошего их там не ждало. Интуиция Анн-Мари не подвела… Перед отъездом Раби устроил Анн-Мари на работу в советский павильон на выставке в Париже, который строил его друг Борис Иофан. Жена там работала и заодно учила русский язык.
Анн-Мари скучала по мужу и с нетерпением ждала весточки из СССР. Письма приходили редко. В первом письме Раби вдохновенно рассказывал о работе над бюстом Орджоникидзе, а во втором — о работе ни одного слова. 18 февраля 1937 года пятидесятилетний Серго Орждоникидзе скончался. По официальной версии от инфаркта, по другой — от выстрела в сердце.
Письма от Раби приходили все реже и в них он рассказывал о каких-то непонятных вещах — строительстве социализма, коллективизации, индустриализации, величии СССР. Саул Рабинович к тому времени начал преподавать в Строгановском училище.
Анн-Мари, которая начала учить русский язык, была удивлена: в письмах не было ни слова о любви, а она так этого ждала. А еще Аннет находила в посланиях Раби не свойственную ему грусть.
Это совпало с тем, что в Москве в апреле 1937 года умер от туберкулеза его друг детства — писатель Илья Ильф. Они даже были влюблены в юности в одну девушку — Марусю Тарасенко, ставшую женой Ильфа.
Анн-Мари считала дни до отъезда и хотела скрасить дни своего любимого. Она получила паспорт для въезда в СССР и собирала свой багаж — пальто, красивые платья, блузки, кружевное белье, модные пластинки, духи и косметику.
В тот момент от Раби пришло письмо, в котором он написал: «Я лысею». Вопреки уговору, Анн-Мари не приняла послание всерьез: она очень скучала, считала дни до отъезда и хотела спасти мужа от тоски. Она ревновала его к Марусе Тарасенко, вдове Ильфа, и это разрывало ей сердце.
Неужели, эта Маруся так красива, как о ней все говорят? Аннет была полна решимости доказать своему возлюбленному, что она лучше… И они начнут все снова с чистого листа в новой, неведомой ей стране.
В начале лета 1937 года, уладив все формальности, Анн-Мари села в поезд, следовавший в Москву. Ее попутчиком был Борис Иофан, архитектор, который построил советский павильон в Париже и друг Раби. Борис был учтив с женой своего приятеля:
— Аннет, можно вас пригласить в ресторан?
— Борис, благодарю вас, с удовольствием!
Анн-Мари была поражена: шикарный вагон-ресторан, бархатные занавески на окнах, на столе — икра, судак «орли» с томатным соусом, деликатесы, шоколад, водка, шампанское. Осмелев, она намазала на тонкий ломтик хлеба икру и пригубила бокал с шампанским. Это было божественно!
Борис заказал кроме всего прочего и свежие газеты, в том числе и «Правду». Развернув газету, он побледнел и стал задумчив. Аннет спросила:
— Что с вами?
— Арестовали Тухачевского. По всей стане идут аресты. Готовьтесь, пограничники будут суровыми.
Аннет это ни о чем не говорило. На столичный перрон молодой страны Советов Аннет Рабинович ступила 11 июня 37-го года. На границе таможенники перетряхнули весь багаж Анн-Мари: выдавили зубную пасту из тюбиков, нюхали французские духи, вытряхнули из рамки фотографию их общего с Раби кота Тимофея, проткнули мотки шерсти, которые Аннет взяла, чтобы вязать теплые свитера мужу.
Но все равно Анн-Мари радостно ждала встречи с мужем. Раби встречал ее с цветами. С ним была его двоюродная сестра и какие-то приятели. Кузину Раби звали Наташа. Анн-Мари, поклонница Льва Толстого, заметила: «Как Наташа Ростова, это очаровательно!»
Аннет бросилась к мужу, но тот сдержанно поцеловал ее и отстранился. Раби и его друзья взяли вещи Анн-Мари. Они вышли на площадь перед Белорусским вокзалом.
Какие-то женщины в платках грызли семечки; босоногие, бритые наголо мальчишки носились взад-вперед. Обычная вокзальная сутолока, грохочущие трамваи и почти полное отсутствие автомобилей.
Раби поймал такси. Аннет прильнула к мужу и стала рассказывать про таможенников, Бориса Иофана, про статью в «Правде» о Тухачевском. Она была горда, что ей удалось выговорить трудную фамилию.
Саул Рабинович слушал ее сдержанно и словно с каким-то испугом. Он сделал жене тайный знак замолчать. Аннет ужаснулась: тут происходит что-то странное.
Расплатившись с водителем, Раби привел Анн-Мари на квартиру, в которой он снял комнату. Хозяйка квартиры смерила ее молчаливым взглядом и ушла. Когда они остались наедине с Раби в этой комнатке, Анн-Мари ждала, что муж все ей объяснит. Она вцепилась в него, словно проверяла, настоящий он или это только сон, но он вежливо отстранился:
— Потом, все потом.
Раби помог Аннет разобрать вещи и сказал:
— Я не могу остаться. Вот тебе двадцать рублей. Внизу есть гастроном. Купи себе еды, а я зайду завтра.
Аннет бросилась к нему:
— Я безумно соскучилась по тебе!
Раби стоял, словно деревянный, и как будто не слышал. Видно было, что он страдает. Анн-Мари прошептала:
— Ты больше не любишь меня?
Раби не ответил. Через минуту он ушел. Анн-Мари была в отчаянии. Она купила немного еды (на двадцать рублей было не разгуляться!), потом металась по квартире, пытаясь найти место, где можно привести себя в порядок: вместо ванной у хозяйки было какое-то корыто…
Аннет всю ночь промучилась без сна: может быть дело в той таинственной Марусе? Она вспоминала слова из писем Раби и поняла, что права. Когда Рабинович появился у нее на следующий день, Анн-Мари решительно потребовала:
— Вези меня в посольство Франции, мне нужно срочно вернуться домой! Я думала, что еду к мужу… Сейчас я оказалась в чужой стране, с плохим знанием языка, совершенно одна, без твоей поддержки.
Раби снова повел себя странно. Он усадил Аннет в кресло и менторским тоном сказал:
— Анн-Мари, ты приехала в СССР с советским паспортом. Ты должна гордиться, что стала гражданкой СССР. Эта привилегия дается не каждому. Это надо ценить!
Анн-Мари разрыдалась и поняла, что попала в ловушку. Одна, без родных, без друзей, без нормального знания языка, без работы. И без мужа, который, за год разлуки нашел ей замену…
Раби прочел ей целую лекцию по политобразованию:
— Ты, как советская гражданка, сможешь поехать во Францию только получив визу, которую нужно запросить в компетентных органах. О твоем скором возвращении и не может быть речи: всем покажется удивительным твой такой быстрый отъезд. Ты теперь советский человек.
Аннет набралась храбрости и спросила:
— Почему ты не со мной? Из-за Маруси?
Раби ответил:
— Перед смертью Ильфа я пообещал ему, что позабочусь о Марусе и дочери Ильфа Сашеньке. Я просто обязан сейчас помочь им.
Сашеньке было на тот момент было чуть больше двух лет. Саул Рабинович действительно пообещал позаботиться своему другу о Марусе и Саше. Он переехал в квартиру вдовы Ильфа и всячески ее поддерживал.
В какой-то момент встречи с Аннет Раби устыдился и сказал:
— Мы вместе что-нибудь придумаем. Если ты попытаешься уехать, то арестуют и тебя, и меня. Надо набраться терпения.
У Раби разрывалось сердце — он чувствовал, что не может просто бросить Анн-Мари. Саул немного смягчился и стал приглашать Анн-Мари в гости к своим друзьям. Они были еще мужем и женой на бумаге и многие из окружения Рабиновича хотели видеть его «настоящую француженку».
Аннет все еще любила своего Раби и радовалась каждой возможности оказаться с ним рядом. Барышня училась быть «советским человеком», научилась она и мыться в корыте, и греть воду, и накручивать волосы на свернутые в трубочку бумажки…
Научилась она и часто переезжать из одной комнатушки в другую. Люди боялись сдавать комнату надолго — если есть «излишек» жилплощади, и соседи донесут — то возникнут очень большие проблемы.
Аннет привыкла к тому, что при переезде она лишалась части вещей — то хозяйка первой ее квартиры стащила у нее красивую французскую блузку, то украли ее любимую пластинку «Говорите мне о любви» в исполнении чудесной Люсьен Буайе, (французская песня на музыку композитора Жана Ленуара, написанная в 1930 году). Потом ее много раз перепевали, в том числе и, певица Далида.
Илья Эренбург, бывавший наездами в Москве, иногда встречался с Аннет и говорил ей:
— Милая моя, нельзя здесь выделяться среди людей. Будь как другие, растворись в них. Живи, как все.
С дочерью Эренбурга Ириной, Аннет была знакома по Парижу, и в СССР они встретилась вновь в тот момент, когда наша героиня была практически готова с caмоyбийству. Анн-Мари устав от безысходности, стояла на мосту и была готова спрыгнуть. Внезапно к ней подошла Ирина Эренбург. Аннет отошла от парапета, увидев знакомое лицо.
Ирина была на год старше ее и между ними восстановилась дружба. С ее отцом Анн-Мари тоже стала чаще видеться. Илья Григорьевич в 1938 году сказал Аннет:
— Политический климат смягчился. Вы можете попытаться вернуться во Францию и не рискуете быть сразу арестованной.
Илья Григорьевич помог Анн-Мари написать в ОВИР письмо для получения визы. Ответ пришел отрицательный. Эренбург сказал: «Никого не выпускают. Виз нет». Аннет ужасно расстроилась.
Чтобы не зависеть от Саула Рабиновича, она начала давать уроки французского, учила русский, аккомпанировала в балетных классах на фортепиано и зарабатывала переводами. К этому моменту у Аннет появились свои друзья.
Ирина Эренбург, архитектор Михаил Синявский, очаровательная Лина Прокофьева, первая жена композитора. Красавица Лина ничего не боялась, хотя была иностранкой, как Аннет. Лина говорила:
— У меня есть испанский паспорт, а мои дети ходят в советскую школу.
Еще одним другом Аннет стал Илья Захарович Вайнштейн — разведенный известный архитектор. Он был старше Анн-Мари на одиннадцать лет. Знакомством с ним она была обязана Раби, который на тот момент официально развелся с ней, но продолжал благородно поддерживать и опекать.
В 1940 году, когда Аннет в очередной раз должна была съезжать с очередной съемной квартиры, Илья Захарович по договоренности с Раби, предложил, чтобы Анн-Мари пожила у него, в просторной четырехкомнатной квартире на улице Чкалова, напротив Курского вокзала, и присмотрела за его дочкой. Как архитектор, он сам спроектировал и построил этот дом (номер 23 по улице Чкалова, сейчас — Земляной Вал).
У Ильи была дочь от первого брака — одиннадцатилетняя Светлана. Ее мать, художница Мария Машурина, выпускница ВХУТЕМАСА, оставила семью. Дочка у Ильи была чудесная, талантливая, отлично рисующая. И Аннет прониклась к ней искренней любовью к девочке. Привязавшись к ребенку, она завоевала сердце Ильи Захаровича.
Вайнштейн ухватился за Аннет как за спасательный круг: симпатичная, скромная и милая француженка отвечала его идеалам. Их отношения быстро переросли в романтические. Вскоре Анн-Мари забеременела и они поженились.
Свою первую дочь Людмилу (по-домашнему — Мими) Аннет родила через неделю после начала войны, в 1941 году. В тот день, когда немцы впервые бомбили Москву.
Дальше был голод, холод сводки с фpoнта и бомбежки. Илью призвали в ополчение. Анн-Мари постоянно хотела есть и готовила лепешки из муки и воды, которые можно только было рассасывать — настолько твердые они были. Грудного молока не хватало и Аннет переживала: ей нечем было кормить малышку.
Анн-Мари стояла в бесконечных очередях с талонами, научилась ругаться по-русски. И твердо знала — ей надо выжить ради девочек — Светланы и Мими. Анн-Мари писала мужу, который строил заградительные укрепления, чтобы он отомстил немцам за ее отца, погибшего от их рук в Первой мировой.
Однажды Анн-Мари вызвали на Лубянку. Сердце куда-то ухнуло, ее всю затрясло от предсмертного страха. Перед этим она успела позвонить своей лучшей подруге Ирине Эренбург:
— Ира, надо срочно встретиться.
Женщины уединились в скверике. Узнав, в чем дело, Ирина успокоила Аннет:
— Аннет, что с тебя взять? Ты простая домохозяйка. Твой муж работает на благо фронта, у вас общая дочь. Не волнуйся, смотри прямо им в глаза. И возьми с собой малышку Мими. Присутствие ребенка им все карты спутает.
Аннет надела беретик, скромное платье с белым воротничком и отправилась на Лубянку. Мими она не спускала с рук. В кабинете ее встретил молодой офицер.
— Нам стало известно, что недавно вы продали одну вещь известному ученому, члену Академии наук…
Анн-Мари с облегчением вздохнула. Дело было не совсем так… Соседка по дому упросила Аннет обменять ее последнее французское пальто на крупу. После родов Анн-Мари похудела, и пальто на ней болталось, как на вешалке.
Соседка хотела перешить пальто на своего мужа, который был небольшого роста, и предложила Аннет мешок манной крупы, сахар и масло. Конечно же, она с радостью согласилась — дети будут сыты. Анн-Мари посмотрела офицеру в глаза:
— Я не спекулянтка. Я ничего не продавала, а обменяла свою личную вещь на продукты для детей.
— Понял вас. Больше так не поступайте. Вы свободны.
Анн-Мари вышла из кабинета на подгибающихся ногах, прижимая дочь к груди, и эта история повторялась многократно в ее ночных кошмарах. Аннет стала мечтать о скорейшем возвращении на родину.
Вскоре Илья Эренбург сообщил Аннет радостные новости: 7 ноября 1942 года по случаю советского праздника он раздобыл для нее пригласительный билет во французское посольство. Аннет появилась в сопровождении Эренбурга, который представил ее гостям:
— Знакомьтесь, наша маленькая француженка Анн-Мари.
В тот вечер с ней беседовали посол Гарро и нарком иностранных дел Вячеслав Молотов. Последний был очень любезен с Аннет. Илья ликовал: лед тронулся и Анн-Мари это знакомство могло помочь при попытке возвращения на родину. Осенью 1943 года Эренбург поделился:
— В СССР официально признали Французский комитет национального освобождения. У нас установились хорошие отношения с Францией.
О том, что Анн-Мари мечтает о возвращении во Францию и встрече с родными, ее муж знал с начала их знакомства, но они редко говорили на эту тему. Илье не хотелось отпускать свою французскую жену на родину. И детей тоже. Детей — потому что в 1943 году Аннет забеременела их вторым ребенком.
Вторая их дочь, Мари-Анн, родилась 20 января 1944 года. Аннет была истощена, и малышка родилась с маленьким весом — менее двух килограммов при нормальном росте — 54 сантиметра.
Анн-Мари провела с дочерью в больнице около двух месяцев. Илья Захарович увидел свою дочь только в марте 1944 года. Анн-Мари хотела поделиться новостями со своими родными и к концу войны у нее появилась такая возможность.
В июле 1944 года, после бесславного марша плeнных нeмцев по улицам Москвы, Анн-Мари обратилась во французское консульство с просьбой установить контакт с ее семьей через дипломатическую почту. Вскоре генерал Пети привез для Анн-Мари весточку от ее брата.
Андре Лотт, брат Аннет, познакомился с Пети в Тегеране. Андре был военным врачом, воевал в Африке, был ранен и находился в Тегеране на излечении. Он попросил генерала найти его сестру в Москве.
Писем от Анн-Мари ее родные не получали с 1939 года. Теперь, передавая письма для матери и братьев, Анн-Мари в основном писала только о дочках. Она давно привыкла жить с оглядкой. Когда окончилась война, мать Анн-Мари стала умолять ее привезти Мими и Мари-Анн: она хотела увидеть своих внучек.
Илья Эренбург решил помочь Аннет:
— Сейчас или никогда. Время пришло. Эйфория от победы скоро закончится и пока у СССР хорошие отношения с Западом, надо успеть. Мы напишем письмо от тебя на имя Сталина.
Илья призвал на помощь своего друга Овидия Савича. Чтобы усыпить известную подозрительность вождя, друзья начали с поздравлений товарища Сталина, стараясь вписать просьбу Анн-Мари между сток. «Я, счастливая мать двух прекрасных советских девочек, прошу разрешения с гордостью показать дочек моей французской родне…»
Эренбург с Савичем считали, что шанс получить визу был очень высок. Ожидание было нерадостным. Аннет предупредили:
«Если ваша просьба будет удовлетворена, то не рассчитывайте, что вы уедете с двумя дочерьми. Одну из них придется оставить как залог возвращения в СССР.
Вы хоть и француженка, но дети, рожденные в браке с советским гражданином, являются советскими гражданами. СССР не признает двойного гражданства».
Анн-Мари каждый вечер, укладывая детей спать, задумчиво сидела у их кроваток и в ужасе думала кого из них она оставит. Мими, славную девочку в светлых кудряшках, обожающую стихи, которой исполнилось четыре? Или малышку Мари-Анн, все еще худенькую, болезненную, так остро нуждающуюся в матери?
Через полгода ответ пришел. Все эти шесть месяцев Аннет и Илья Захарович думали, как им быть. Арестов иностранцев становилось все больше и больше. Вайнштейн понимал, что если Анн-Мари дадут уехать с обеими дочерьми, то она не вернется никогда, а его будут ждать огромные неприятности. Но он о себе не думал.
Илья Захарович настоял на том, чтобы дочки начали учить французский:
— Как вы будете общаться со своей бабушкой?
В конце мая 1946 года Аннет пригласили в ОВИР: ей все-таки дали визу. Близкая к обмороку, Анн-Мари спросила:
— А детям?
— И детям тоже.
Она не могла поверить и расплакалась от счастья. Французский журналист Жан Шампенуа, давно работавший в Москве, помог Аннет получить места в военном самолете, летящем через Польшу во Францию.
Илья Захарович собрал жене и дочкам вещи — кое-какую одежду на первое время, напоследок бросив в большую хозяйственную сумку украшения Аннет, которые ей подарил, две серебряные ложечки, подаренные дочкам на «зубок» и два рисунка Светланы — портреты младших сестер. И все. Десять лет жизни уместились в одной хозяйственной сумке.
К Аннет забежали попрощаться Лина Прокофьева и Илья Эренбург. Оба говорили о том, чтобы Анн-Мари дала обещание, что она никогда не вернется, чтобы они не писали ей в письмах — кто знает при каких обстоятельствах эти письма будут написаны.
Илья Захарович всю дорогу в аэропорт не отпускал руки Анн-Мари и молчал. В аэропорту они старались держаться непринужденно, чтобы никто не догадался, что они, возможно, прощаются навсегда.
Анн-Мари со страхом ждала, что в последний момент что-то сорвется. И успокоилась только тогда, когда самолет взлетел и начал набирать высоту. По прибытии в Париж Аннет позвонила дяде по материнской линии (спасибо Лине Прокофьевой — сунула в карман несколько монет!):
— Дядя Люсьен, это Аннет. Мы с дочками в Париже.
— Жду вас, мы как раз садимся обедать.
Дядя радушно принял Аннет, но в Париже им нельзя было долго оставаться. Адрес дяди был указан в заявлении Анн-Мари на получение визы. Она опасалась, что спецслужбы могут искать ее и дочерей у Люсьена. Действительно, через несколько дней после отъезда Анн-Мари к Люсьену пришли люди в серых плащах и поинтересовались его племянницей и ее детьми.
Дядя ответил, как ему велела Аннет:
— Да, они заезжали на несколько часов, а потом отправились дальше.
Тем временем Анн-Мари добралась до острова Бель-Иль. Во время правления Наполеона I он назывался также Островом Жозефины. Здесь было, по мнению Аннет, самое голубое небо, самое яркое солнце и самая синяя вода в Бискайском заливе.
Здесь Аннет ждала старенькая мать, здесь был ее родной дом. Единственное место, где она могла затеряться. Здесь было все как всегда. На плитке варился ароматный кофе и вишисуаз (легкий крем-суп из картофеля и лука-порея), а мама неизменно с утра садилась вязать свои кружевные салфетки.
Но и среди этой идиллии Анн-Мари первое время не чувствовала себя спокойно и все ожидала, что за ней и девочками придут люди в серых плащах. Она полюбила штормовую погоду — в такие дни паромное сообщение с большой землей прерывалось и на острове не было чужаков.
Девочкам пошел на пользу местный климат и натуральные продукты. Со временем страх Анн-Мари притупился. От Ильи Захаровича стали приходить письма. В каждом из них он был настойчив: просил Анн-Мари вернуться или вернуть дочерей.
Аннет посылала ему фотографии похорошевших дочек и местных красот. Вайнштейн, как одержимый, умолял Аннет о возвращении. Тогда она поинтересовалась у Жана Шампенуа:
— Что с Ильей происходит? Может мне действительно нужно вернуться к нему? Может его надо спасать?
Ответ журналиста был отрицательным:
— Я часто вижусь с Ильей. Просто он очень скучает по тебе и девочкам. Но в стране ничего не изменилось и у него нет шансов присоединиться к вам.
Илья Захарович встретился с Аннет и дочерьми только в 1967 году. Он приехал со своей третьей женой Варварой Федоровной. Анн-Мари отметила, что бывший муж держится очень настороженно, будто в стране и не было оттепели.
Анн-Мари не узнавала бывшего мужа. Зато Мими и Мари-Анн быстро наверстали двадцать один год разлуки с отцом. Обе они превратились в хорошеньких девушек. Илья Захарович отталял от общения с дочерьми только под конец своего визита на остров Бель-Иль.
Илья Эренбург тоже нашел Аннет во Франции. Он пришел в кафе, которое Анн-Мари открыла в Париже на бульваре Сен-Жермен. Это местечко облюбовали интеллектуалы 1960-х. Частым гостем здесь был будущий президент Франсуа Миттеран.
Кафе в Париже было вторым успешным проектом Аннет. Когда Анн-Мари приехала на остров, то ей надо было научиться зарабатывать и чем-то кормить свою семью.
Вначале она открыла на пляже острова Бель-Иль маленький ресторанчик, в котором продавала блины, собственноручно испеченные из гречневой муки, с разной начинкой — с яйцами, грибами и сосисками.
Вскоре слух о вкуснейшей выпечке мадам Лотт прошел по всему бретонскому побережью. Анн-Мари разбогатела и купила дом на бульваре Сен-Жермен, который сдала в аренду.
Анн-Мари Лотт-Рабинович-Вайнштейн прожила долгую жизнь, перешагнув столетний юбилей. До самого конца она сохранила трезвый ум и прекрасную память. Она жила в окружении дочерей, внуков и правнуков. Внучки часто спрашивали бабушку о ее жизни в России.
Самым болезненным воспоминанием мадам Лотт было, как ни странно, воспоминание о Раби, которого она любила. Ее внучка Люсиль сказала: «По-моему, бабушка никогда не переставала любить его».
Интересно продолжение этой истории. В 1972 году Анн-Мари получила письмо от Раби. Он прислал ей автопортрет, на обратной стороне которого был текст:
«Аннет, я посылаю вам автопортрет не для того, чтобы напомнить как я выгляжу, а чтобы иметь повод сказать, что даже старый и несимпатичный я по-прежнему верен вам».
Анн-Мари повесила этот портрет на стенку. Со стены на нее смотрела ее первая любовь, только постаревшая. «И взгляд у него был такой, будто он видел вас насквозь. И чуть ироничный». Помните?
В последнем своем письме к Анн-Мари, Раби, почти ослепший написал: «Аннет, я уже давно понял, что единственный шанс на счастье был у меня, когда вы были рядом со мной».
Аннет в 1974 году собралась вместе с братом навестить Раби в России. Раби с нетерпением ждал ее. Мадам Лотт получила паспорт и визу, но ночью ей приснился кошмар — люди в плащах, преследовавшие ее. Она решила никуда не ехать, а может не хотела, чтобы любовь всей ее жизни, Раби, увидел ее постаревшей…
Саула Львовича Рабиновича не стало в декабре 1988 года. Был ли у него роман с вдовой Ильфа, Марусей Тарасенко? Неизвестно.
Саул Рабинович прожил 83 года. Он преподавал в Строгановском училище и воспитал плеяду советских скульпторов — Вадим Сидур, Юрий Орехов, Андрей Красулин, Александр Косолапов.
Скульптурами Саула Рабиновича украшен ряд станций Московского метрополитена, станция метро «Семеновская», «Новокузнецкая», наземный павильон станции «Сокольники». Также его работа «Белорусские партизаны» украшает переход станции «Белорусская».
Всю свою долгую жизнь Анн-Мари хранила подарок Раби — гипсовую головку молодой женщины. Это была она — Аннет, такая, какой видел ее влюбленный Раби. Так закончилась одна из самых необычных любовных историй XX века.
Люсиль Гублер, внучка Аннет, описала жизнь своей бабушки в России. Ее книга называется “Говорите мне о любви” — также, как любимая пластинка Анн-Мари Лотт с песнями Люсьен Буайе, которую она привезла в Россию в далеком 1937 году.
P. S. Несколько слов о том, как сложилась судьба падчерицы Анн-Мари — Светланы Машуриной-Вайнштейн (1928 — 2017). Светлана Ильинична тепло отзывалась о своей мачехе: «Я любила ее и она ко мне хорошо относилась». Ее родная мать умерла в 1943 году от туберкулеза, когда Анн-Мари уже родила Мими и готовилась к рождению Мари-Анн.
Светлана училась в Московской средней художественной школе (1944–1947), затем в Московском институте прикладного и декоративного искусства (МИПИДИ, 1947–1952), после расформирования МИПИДИ окончила Ленинградское высшее художественно‑промышленное училище (ЛВХПУ, 1953).
Светлана Ильинична стала известным скульптором, работала в жанрах малой пластики, монументальной и декоративной скульптуры.В 1961 году она вышла замуж за художника‑графика Виктора Александровича Асерьянца. Их сын — скульптор Андрей Викторович Асерьянц.
«Так как моя первая мачеха была француженка и она скучала по мне, я однажды поехала во Францию к ней и жила у нее три месяца, увидела своих повзрослевших сестер.
А для того чтобы я могла с ними разговаривать, мне пришлось выучить французский язык. Сын мой, когда уже стал взрослым, тоже ездил во Францию, так что мы все время поддерживаем связь друг с другом», — говорила в интервью Светлана Асерьянц.
