Полицаи затолкали девушек в кузов большой машины. Глухо зарычал мотор. Женщины на краю поля, которых грубо отталкивали немцы, с рыданиями тянули руки к своим детям. «Оля, только живи!» — крикнула одна из них. И Оля попыталась протиснуться к краю машины, чтобы еще раз взглянуть на мать. В ту секунду она дала себе самую важную клятву в мире: она будет жить. Обязательно. Несмотря ни на что. Она выдержит любую боль.
Тот день, 22 июня 1941 года, Оля позже вспоминала сотни раз. Отец повез в райцентр продавать корову, а вернулся с полными ужаса глазами.
— Война началась! – сказал он с порога. – С Германией!
У Семеновых подрастали пятеро детей – три дочери и два сына. Оля была одной из младших, но уже давно помогала по хозяйству. В смоленском селе Тимошенки так жили все: большие семьи, много хлопот, распределенных между всеми… Мать просыпалась обычно первой, за ней отец, и уже потом дети. Ложились, по обыкновению, рано. Но вечером 22 июня никто долго не мог уснуть.
Наутро по селу пробежал клич: всем мужчинам идти в военкомат. Парни-то пошли сразу, в первый день (включая старшего Олиного брата), а вот теперь звали и остальных. Олиному отцу было пятьдесят лет, но и его забрали тоже: крепкий, ладный, толковый. Он мог починить любой механизм, просто золотые руки!
Так что в семьях остались только совсем старики-мужчины, подростки или немощные. Олин дядя Сережа на фронт не попал как раз по этой причине – у него сызмальства плохо работали пальцы. Зато теперь, когда Семеновы остались без мужской помощи, именно он пришел подсобить. Получалось не так хорошо, как у Олиного отца, но хоть что-то.
В Тимошенках до Великой Отечественной жили, может быть, и небогато, но дружно. Евни держали на несколько семей сразу, и никто ни с кем не спорил. Что такое евня? Зерносушилка, без которой не обойтись после сбора урожая…
…Когда пришли немцы, от Тимошенок не осталось ничего, кроме печных труб. Люди разбежались, кто куда. Ютились в соседних деревнях, у знакомых и родственников, прятались в лесах. Потом, потихоньку, с наступлением теплых дней, начали отстраивать хаты заново. Олина мать с помощью дяди Сережи сумела сделать простенький домик для себя и детей.
— Хороша у тебя хатка, Петровна! — говорили соседи. Иногда просились переночевать, если свои собственные домишки еще не успели отстроить. Олина мать никого не прогоняла со двора, прекрасно понимала чужую боль.
То, что задумали немцы, в Тимошенках узнали посреди ночи. Спали все вповалку, когда в двери громко и грубо постучали.
— Ольга Семенова нужна, — хмуро сказал полицай.
Оказалось, что на протяжении нескольких недель по окрестным деревням составляли списки. Забирали юношей и девушек 26-27 годов рождения. Не взрослые уже, но и не дети, а значит, будут слушаться… Немцы отбирали себе слуг в Германию. Олю вывели во двор, мать сразу метнулась за ней, но ее не пустили. Сказали, что завтра повезут и Олю, и других. Если хотят проститься, то надо быть у кромки поля.
Оля не знала, что мать сразу пошла к назначенному месту. Боялась, что немцы обманут, увезут детей среди ночи. И не она одна! Медленно, хмуро, брели к полю с разных концов села несчастные матери. Кутались в платки, кто-то нес с собой теплые вещи, чтобы отдать сыну или дочери.
А потом пригнали машины, привели девушек и немногих пареньков, что еще были в селе… Оля оказалась среди первых, кто попал в кузов. За ней вставали другие, и она уже не могла видеть маму. Но услышала ее отчаянный крик: «Только живи, Оля!».
Сначала их привезли в райцентр. Там задержались на несколько дней: будущих слуг отвезли в баню мыться, переодели, а потом уже отправили на станцию. И железнодорожный состав медленно двинулся в Витебск, а оттуда – в Остероде.
Ехали в простом товарном вагоне, без еды и питья. Чтобы «ходить во двор», просто проделали дырку в полу. Выскользнуть, попробовать сбежать было невозможно – у входа дежурили солдаты с винтовками. А когда добрались до Пруссии, то пленников выставили на перроне в длинную узкую шеренгу и заново пересчитали. Потом всем выдали нашивку «ost» — ее надо было прикрепить к одежде. Отличительный знак восточного раба…
Оля попала к польскому пану, который выделил ей комнатку в мансарде. Толстый, важный, он смотрел на прибывших с нехорошим злорадным прищуром. Потом девушку и других слуг (а было их у него больше десятка человек) переселили в наспех сколоченный вагончик из досок на улице. Спать приходилось прямо на земляном полу, выстланном соломой. А работать заставляли много и тяжело.
Пан требовал, чтобы прибывшие копали картошку. Установил для всех единую норму! Оля и еще одна девушка в первый день не справились, и тогда он надел им на ноги деревяшки, вроде колодок, да оставил зябнуть под открытым небом. На следующий день они, боясь повторения, копали уже намного быстрее…
Эту самую картошку пан отдавал немцам, получая взамен скромную плату. Им же, захватчикам, поставлял выращенных в своем хозяйстве свиней, молоко. Доили коров и ухаживали за огородами все те же пленники, включая Олю.
— Тяжело было, — рассказывала она много лет спустя, — трудились до седьмого пота, до боли. Навсегда это запомнила. А когда пан был недоволен, то пускал в ход свою трость, с которой он не расставался.
Днем давали час на скудный обед: подавали водянистый суп, хлеб и стакан воды. Вечером работники получали еще один ломоть и какую-то кашу. Поскольку от подобного питания всегда хотелось есть, искали повсюду, что можно еще попробовать? Радовались, если попадался щавель или еще что-то съедобное, что пану не нужно… Даже люпины, которые носили коровам, ели сами.
В воскресенье был выходной. А потом снова работа… И никто не видел ни малейшего исхода.
От работников тщательно скрывали, как идут дела на фронте. Они понятия не имели, что наступил перелом, что немца уже гонят за пределы Советского Союза. По этой причине у всех было ощущение полной безысходности: что так будет всегда. Оля старалась выполнять норму, чтобы выжить, чтобы ее никуда не отправили еще. Знала, что слабых слуг пан возвращает немцам, а те уже – в лагеря.
Но вот однажды пан сел в машину со своей женой и детьми и уехал. Вернулся один, мрачный, бледный.
— Уходите. – сухо сказал. – Вы тут больше не нужны.
Восемь девушек и два парня – оставшаяся панская прислуга – решили добраться до станции. Но, когда оказались там, началась пальба. В ужасе все побежали, кто куда. Оля вспоминала, что вчетвером оказались в заброшенном доме, где переночевали (куда делись остальные, она не знала). Утром робко вышли наружу, потом отыскали дорогу. И встретили советских солдат.
— Родные! – кричала Оля. – Куда нам идти?
Ей махнули рукой, показали неопределенно – ТАМ Родина.
— Дойдем! – шептала Оля.
— Дойдем. – решительно ответила другая девушка.
Они шли почти двадцать километров пешком. Там снова повстречали своих. Оле повезло – ее посадили в машину и помогли добраться до Белостока. Оттуда, через комендатуру, она попала во временный пункт пересылки, где провела несколько недель. Как было положено в то время, вернувшихся из Германии допрашивали, составляли списки. Оля честно рассказала обо всем, что с ней произошло.
Когда подобралось таких, как она, на целый вагон, их отправили в Рудню. Эти места Оля знала хорошо – родной райцентр! Оттуда до дома рукой подать… Шла пешком, сбивая ноги, невзирая на боль. Увидела село и заплакала.
Последние сотни метров добиралась уже ползком, просто не могла идти. Мать увидела ее из окна и закричала, бросилась скорее… Тут же натопила баню, принесла поесть и все приговаривала, чтобы Оля не торопилась, чтобы ела понемногу…
В 1945 году домой пришел отец: раненый, но живой. Старший брат Оли, увы, пропал без вести. Когда все узнали о капитуляции Германии, то не могли сдержать слез радости. Все закончилось… не будет больше боли.
Оля выросла, выучилась, вышла замуж, родила двух дочерей. Она прожила долгую жизнь – почти сто лет. И рассказывала о том, что пережила, каждый раз вытирая слезы: это навсегда Олина боль.
С теми, кто работал вместе с ней в Остероде, сумела связаться, отыскала нескольких человек и долго переписывалась. Они все ушли раньше, чем она.
Вечная им всем память.
Никто не забыт.
