— Приведи ее ко мне, если хочешь мира, пусть она украсит мой гарем. Говорят, жена твоя — словно утренняя звезда, прекрасна лицом и родом из самого Царьграда, — узкие щелочки глаз смотрели на Федора насмешливо. Монгол считал, что он в своем праве…
Княгиня стояла у распахнутого оконного проема своего высокого терема, и декабрьский ветер, напоенный гарью далекого пожарища, трепал тяжелые складки ее византийского платья. Внизу, на побелевшей от первого снега земле, уже суетились перепуганные слуги, а где-то за околицей, за деревянными стенами Рязани, клокотала, дышала, приближалась сама преисподняя.
На руках княгиня Евпраксия держала шестилетнего Ивана — их с Федором сына, названного в честь славного предка. Мальчик, еще не понимая всей бездны горя, которая только что обрушилась на их дом, прижимался к матери, чувствуя, как мелко и часто бьется ее сердце.
Женщина смотрела на заснеженный город, на золотые купола храма святого Николы, куда они с Федором ходили накануне его отъезда, и в голове ее, словно осколки разбитого зеркала, проносились обрывки воспоминаний. Еще вчера она была принцессой далекого, сказочного Царьграда, которую, наверное, императорский двор считал почти погибшей для мира, выданной замуж в дикую, заснеженную страну. Но здесь, на далекой северной окраине христианского мира, она нашла свое счастье.
Путь Евпраксии на Русь начался с долгих и трудных переговоров. Еще при жизни ее отца, князь Юрий Ингваревич Рязанский, человек умный и дальновидный, искал для своего старшего сына Федора не просто невесту — он искал союзника. Византийская империя, переживавшая тогда не лучшие времена — в 1204 году Константинополь пал под ударами крестоносцев-латинян, и империя, возродившаяся в Никее, была лишь тенью былого величия.
Но Византия все еще оставалась для Руси символом высшей культуры, православия и политического веса. Союз с императорским домом сулил Рязани небывалый престиж. И вот, после долгих месяцев пути через степи и леса, юная Евпраксия, оставив позади мраморные дворцы и тепло Эгейского моря, ступила на рязанскую землю.
Она привезла с собой несгибаемую веру и чувство собственного достоинства, присущее истинной дочери императора. В Рязани ее встретили с почетом, но она сразу почувствовала тревожный ветер, дующий из степи: на границе Дикого поля жизнь была суровой и каждодневной битвой за существование.
Князь Федор, ее муж, был под стать этой земле: суровый, прямолинейный, но до глубины души преданный своей вере, роду и ей. Он не был похож на изнеженных цареградских вельмож; в его глазах горел огонь воина, а в речах слышалась твердость, выкованная в постоянных пограничных стычках.
Федор много рассказывал ей о чуде, произошедшем за несколько лет до их свадьбы. В 1225 году, когда он был еще совсем юным, святитель Николай Чудотворец явился ему во сне и повелел идти встречать чудотворный образ, который несли из Корсуня. В Зарайске, который тогда был Рязанщиной, произошло великое чудо, Федор, по воле святого, стал хранителем этой иконы.
— Он благословил нас, — говорил ей Федор, — нашу землю. Но Он же и предупредил, что грядут времена тяжкие.
Евпраксия, воспитанная в традициях почитания святынь, видела в этом знак, печать судьбы на их доме. Она родила Федору сына, которого назвали Иваном, в народе за кроткий нрав и любовь к молитве мальчика прозвали «Постником». Казалось, сама Пречистая Дева укрывала их семью своим покровом.
Но грозовые тучи, о которых предупреждал святой, сгущались неумолимо. Осень 1237 года выдалась тревожной. Ещё в сентябре рязанские сторожи доносили великому князю Юрию Ингваревичу, что по Дикому полю, вдоль берегов Воронежа, движется несметная сила — конные тумены, от которых земля стонет на много вёрст.
Шёл Батый, внук Чингисхана, решивший довершить дело своего деда и покорить западные земли — улус, данный Чингисханом его отцу Джучи. В начале декабря, когда первый снег припорошил замерзшую землю, ханские послы явились в Рязань с ультиматумом, какого русские князья ещё не слышали: «Отдайте десятую часть всего — князей, людей, коней, доспехов и всякого добра». Это не было требованием дани, это было объявлением того, что Рязань себе более не принадлежит.
Князь Юрий собрал совет, понимая, что сил у Рязани против всей Орды нет, отправил гонцов к владимирскому князю Юрию Всеволодовичу и к черниговским родичам. Он взывал о помощи, напоминая о кровном родстве и христианском долге. Но, увы, Русь была раздроблена. Каждый князь сидел в своем уделе, как паук в центре паутины, и надеялся, что страшная буря обойдет его стороной, что свирепый зверь насытится рязанским хлебом и добром и уйдет восвояси. Каждый с затаенной надеждой ждал ослабления соседа, чтобы потом урвать свой кусок от его владений.
Чтобы выиграть время и хотя бы попытаться отвести беду, рязанский князь решил на богатые дары и смиренное слово. Юрий Ингваревич отправил к Батыю богатое посольство с дарами, щедрыми подношениями, чтобы задобрить хана и выиграть хотя бы несколько недель. Возглавить это посольство он поручил своему старшему сыну, князю Федору. Это была смертельная опасность, но Федор, как верный сын и воин, не посмел ослушаться отца.
Перед отъездом Евпраксия и ее муж стояли в Успенском соборе и свечи мерцали в полумраке, отражаясь в окладах древних икон.
— Вернись, — прошептала Евпраксия, сжимая руку мужа. — Вернись, Федор. Я буду ждать тебя.
Супруг, высокий и статный в своем тяжелом доспехе, на мгновение прикрыл глаза, и в них мелькнула тень сомнения, которую он тут же подавил.
— Вернусь, — твердо сказал, и его голос эхом разнесся под каменными сводами. — Но если не вернусь… знай, Евпраксия, ты была моей единственной отрадой в этом бренном мире. Береги сына. И помни: честь — выше жизни.
Он перекрестил ее и сына, развернулся и вышел, не оборачиваясь.
Ставка Батыя раскинулась на берегу реки Воронеж. Это был настоящий город из войлока и кожи, пропитанный запахом конского пота, дыма костров и вареного мяса. Князь Федор со своей свитой был допущен в шатер хана. Батый, воссевший на золотом троне, покрытом дорогими коврами, скучающим взглядом окинул русских послов, принял их, но едва взглянул на молодого князя, как рядом услужливо шепнул перебежчик: «А жена его, говорят, византийская принцесса, красоты неописуемой…» Хищным блеском загорелись глаза монгола, усмехнувшись, он бросил Фёдору то самое страшное требование…
Это было не просто оскорбление. Это было глумление над самой сутью христианского брака, над понятием чести, которое для русского воина было дороже жизни. Федор, услышав, не побледнел, не затрясся от страха.
Он… рассмеялся. Это был тот самый смех, который, по древнему преданию, разносится над полем боя перед последней, смертельной схваткой.
— Не годится нам, христианам, — громко, так, чтобы слышали все, ответил Федор, — водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Ты пришел на нашу землю с мечом, и мы примем бой. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь. А пока — не бывать этому!
Батый побагровел от ярости: никто, ни один человек из множества покоренных им народов, не смел так дерзко говорить с потомком Чингисхана. Монгол взмахнул рукой, и в тот же миг его нукеры набросились на Федора. Князь не успел обнажить меч — пал тут же, в шатре, а тело, по приказу разъяренного хана, бросили на растерзание псам и хищным птицам. Вместе с Федором перебили и его свиту, нарушив священный для всех кочевников закон — не убивать посланников.
Дядька князя, старый воин по имени Апоница, спрятался среди повозок и дождался ночи. Когда шатер опустел, он пробрался к месту, где лежало изуродованное тело его господина. Старый воин долго плакал, прижимая его к груди, а потом тайно похоронил Федора, как мог, в безымянной могиле, и, не мешкая, вскочил на коня, чтобы мчать в Рязань, к великому князю и к молодой вдове…
Старая Рязань готовилась к осаде. Князь Юрий, еще не зная о судьбе сына и посольства, укреплял стены. 16 декабря 1237 года войска Батыя подошли к городу. По свидетельствам источников, их было невероятное множество — десятки, а по некоторым оценкам, и сотни тысяч всадников. Монголы окружили город, и воздух наполнился грохотом стенобитных машин, свистом стрел и ревом огня. Началась пятидневная осада.
В самый разгар этого ада, во двор княжеского терема влетел на взмыленном коне Апоница, вбежал в покои, где княгиня Евпраксия стояла у окна, держа на руках малолетнего княжича Ивана, и смотрела на дым, поднимающийся над городом. Жена ждала мужа, который обещал вернуться.
— Княгиня, — выдохнул Апоница, падая на колени, и голос его дрожал от рыданий. — Нет больше князя Федора… Нечестивый царь Батый требовал тебя, княгиня, в наложницы! Князь отказал, и за это был убит.
Слова повисли в воздухе, как звон разбитого колокола. Мир для Евпраксии перестал существовать. Грохот битвы за стенами стих, холодный ветер перестал дуть. Осталась только страшная весть: ее Федора больше нет. Тот, кто смотрел на нее с такой любовью, кто подарил ей сына, кто обещал вернуться, кто защищал ее честь ценой своей жизни, — мертв.
Евпраксия посмотрела на сына. Маленький Иван протянул к ней ручонки. Мать крепко прижала его к груди. Женщина знала, что будет дальше: город падет, варвары ворвутся в терем. И ее, византийскую принцессу, жену русского князя, обесчестят, выволокут за косы и бросят к ногам убийцы мужа.
— Прости меня, сын мой, — прошептала Евпраксия, целуя мальчика в лоб. — Мы сейчас отправимся к отцу, не дадим свою честь поганым. Они не будут глумиться над нами…
С самой высокой колокольни обреченного города, как гласит «Повесть о разорении Рязани Батыем», с колокольни святителя Николая, как говорят более поздние источники, княгиня Евпраксия, взяв сына на руки, шагнула туда, где кончалась земная твердь и начиналась бездна. Решила княгиня, что это лучше, чем попасть в клетку к дикому зверю.
21 декабря 1237 года Старая Рязань пала. Город был стерт с лица земли, превращен в пепел и груды обгоревших тел. «И не осталось во граде ни одного живого…» — напишут потом летописцы. Среди руин, в народной памяти, осталась легенда о княгине, которая не предала свою любовь и свою веру. О той, что предпочла бесчестью смерть. В некоторых списках «Повести о разорении Рязани Батыем», источнике XIII века, говорится, что тела Федора, Евпраксии и маленького княжича Ивана-Постника были погребены вместе, в одной могиле.
Евпраксия не была канонизирована: ее поступок был грехом с точки зрения церкви, какие бы мотивы не побудили женщину так поступить. Но на Рязанской земле ее почитают как местную святую. Народ, оберегавший женскую честь пуще богатства, поставил ее в один ряд с мученицами.
