Итак, после 22 сентября мы узнаем, что именно граф Чарльз Спенсер написал в книге «Лебединая песня. Моя сестра, Диана». А сегодня мы с вами можем в эксклюзивном формате увидеть большой отрывок из этой книги. Сразу прошу прощения за возможные огрехи перевода — работать приходится буквально в безостановочном режиме.
«Я был один дома, в Кейптауне, присматривая за своими четырьмя детьми, когда узнал, что случилось с моей сестрой. — пишет граф Спенсер. — Я переехал в Южную Африку со своей семьей еще в 1995 году. Внимание прессы, которая не оставляла нас в покое, оказалось просто невыносимым. Мы совершили бегство, еще не понимая, что журналисты не оставят нас и там.
Была ночь. Возле моей кровати всегда стоял телефон, но он никогда не звонил в такое время. Когда я поднял трубку, то услышал взволнованный голос моей старшей сестры, Джейн. Именно она сообщила мне, что Диана в Париже, и, вероятно, случилась ав а р ия. Джейн называла Диану просто «Дач» — как и мы все в детстве — это прозвище было сокращением от другого слова, «Duchess», то есть, герцогиня. Когда-то давно Диана мечтала выйти замуж за сына королевы Елизаветы, поэтому мы и звали ее так.
Судя по первым сообщениям, которые доходили до Джейн, Диане могла потребоваться помощь специалистов, но, по всей видимости, ничего более серьёзного. Я очень внимательно слушал сестру, потому что знал: ее супруг Роберт Феллоуз, уже довольно давно занимал должность личного секретаря королевы. Не было никаких сомнений, что у него в доступе самая проверенная, самая важная информация.
И все-таки что-то заставило меня усомниться. Я понял, что больше не могу спать. Поэтому, я спустился на первый этаж, на кухню, и тихонько включил телевизор. Я хотел найти хоть какие-то новости о Диане.
Надо сказать, что за несколько последних лет я привык тому, что тон сообщений о Диане поменялся. Он стал презрительным, иногда откровенно ненавидящим. Критика лилась ежедневно, и я отлично знал, откуда она следует: ей занимались придворные круги, которые всегда плохо относились к Диане. Мне показалось, что и первые сообщения о ней не содержали ни капли
сочувствия к человеку.
Звонок от Джейн был не последним. В ту ночь и наступающее утро мы многократно перезванивались и все пытались понять: что происходит? Обстановка становилась все более тревожной, и вскоре посыпались новости. С экранов уже уверенно сообщили, что Диана ехала в машине со своим возлюбленным, Доди Аль Файедом и с французским водителем Анри Полем. Как вскоре подтвердили власти Франции, Доди и Анри не имели шансов вообще.
Мы говорили с Джейн пятый или шестой раз, мы оба совершенно потеряли голову от тревоги. Мне кажется, в один из наших с ней разговоров я услышал, как на заднем плане мой зять Роберт (который, разумеется, тоже много часов был на ногах), вдруг громко воскликнул: «О, нет!». Я сжался.
Джейн на секунду выронила трубку, она подбежала к мужу, потом я услышал ее растерянный голос: «Чарльз… все».
То утро ошеломило многих. Не все могли осмыслить происходящее. Я понял сразу и понял все. А мой телефон был буквально раскален. Мне звонила мама, друзья, некоторые родственники моей жены, Виктории. В то утро каждый хотел связаться со мной и задать один-единственный вопрос: неужели это правда? Им казалось, что я был их последней надеждой, что я сейчас развею их тревоги и сообщу, что все в полном порядке.
Они вели себя так, словно Диана продолжала оставаться их собственностью. А от нас, от Спенсеров, просто требовали безоговорочно следовать решениям королевского дома. Я был зол.
Именно в подобных обстоятельствах даже у самых убеждённых сторонников монархии невольно начинают закрадываться сомнения относительно королевской семьи. Откуда в них столько высокомерия и ощущения собственного превосходства? На каком основании?
И я мои сестры знали, какую большую роль в жизни Дианы играла музыка. Мы знали, что она обожает «Реквием» Моцарта и хотела бы, чтобы это произведение сыграли в память о ней. Но едва я упомянул об этом, как королевский представитель сухо меня оборвал: «В англиканской церкви невозможно исполнять любые фрагменты Реквиема». А кто глава церкви? Королева. Она могла бы поменять это правило, но не стала.
Контролером канцелярии лорда-камергера был подполковник Малкольм Росс. Он был настоящим гвардейским офицером: окончил Итон, говорил резким неприятным голосом и служил в Букингемском дворце. Его представили мне, как человека, в чьи обязанности входит организация церемоний и официальных мероприятий с участием ее величества королевы.
Надо отдать Россу должное: он держался со мной безупречно вежливо. Начал беседу с выражения сочувствия и произнес свои несколько фраз совершенно искренне. Это подкупало, потому что вокруг хватало лжи. Мне было отлично известно, что среди живущих во дворце имелись люди, которые восприняли произошедшее с облегчением, и даже… с радостью.
Но их было намного меньше, чем тех, кто приходил к Кенсингтонскому дворцу. Все пространство перед домом Дианы превратилось в огромное цветочное море…
…К тому времени мне уже стало известно, что Диана сделала меня опекуном своих сыновей. К сожалению, это назначение не имело юридической силы, пока жив другой родитель. Иными словами, я не мог ничего противопоставить принцу Чарльзу, но я хотя бы знал, что Диана считала меня важным человеком для Уильяма и Гарри. Я был уверен, что могу говорить от их имени. И горячо воспротивился идее, чтобы мальчики шли во время церемонии. Это испытание было не для них.
«Ваша семья, — прокричал мне в лицо принц Чарльз, — ничего не знает о долге!»
Пока он произносил свою гневную речь, мои мысли невольно обратились к моей семье и к ее многолетней, почти наследственной преданности трону. Мы служили королям несколько веков и это чистая правда.
Я вспомнил своего отца — прекрасного военного и придворного. Его жизнь могла сложиться совершенно иначе: много лет назад он был влюблен в принцессу Елизавету, будущую королеву. И она отвечала ему взаимностью.
Эти отношения могли стать началом большой любви, и, кто знает, чего еще. Но их резко оборвал лорд Маунтбеттен. Он вызвал отца к себе и прямо объявил, что всякие надежды добиться расположения принцессы, отныне придется оставить. Это следует прекратить, потому что граф Спенсер не ровня принцессе.
Вы знаете, для чего это было сделано: лорд Маунтбеттен намеревался освободить дорогу своему племяннику, принцу Филиппу Греческому. Он придумал эту комбинацию и какой-то граф ему мешал. По большому счету, он отодвинул моего отца, чтобы пропустить вперед Филиппа, и у него это получилось, как вы знаете. И мой отец, воспитанный в почтении к королевской семье и привыкший беспрекословно выполнять распоряжения старших по званию, отступил навсегда. И всю жизнь ненавидел лорда Маунтбеттена.
Пока мой бывший зять отчитывал меня, я вспоминал о своих двух бабушках — преданных компаньонках королевы Елизаветы Боуз-Лайон. Она была бабушкой этого шумного и бестактного человека, который по недоразумению назывался принцем Уэльским. На память пришлись многочисленные поколениях Спенсеров, которые занимали посты послов, адмиралов, придворных, политиков и вице-королей. Они все были готовы отдать жизнь за корону.
Но в первую очередь, я думал о своей сестре, Диана: все время, что она носила
титул принцессы, она была настоящим воплощением чувства долга. Она неизменно стремилась превыше всего исполнять свой долг перед королевой и делала это с такой честью и с таким достоинством, что ее полюбили во всем мире.
А принц Чарльз продолжал гневную отповедь, не замечая, что я просто молчу в ответ. Наконец, он остановился.
Я подумал, что эта пауза означает — он осознал, как некрасиво себя вел и старается взят себя в руки. Я ошибался на его счет. Он был все также разъярен и все еще хотел настоять на своем.
«Не сомневайтесь, — прошипел он, — очень скоро мы все ее забудем!»
Это только отрывок, все остальное будет позже.
