Татьяну схватили за руки, рванулась, но куда ей, худенькой, против пятерых. Платье треснуло по шву, открыв плечо. Казаки заулюлюкали.
— Глядите, братцы! — раздался голос. Казак в рваном тулупе, ещё утром бывший под началом её отца, указал на неё пальцем. — Дочка Елагинская, за премьер-майором замужем была!
— Вдова, стало быть! — заржал другой. — Государю нашему вдовица в самый раз!
— Цыц! — рявкнул кто-то сзади.
Казаки расступились. К девушке, бившейся в сильных мужицких руках, шёл тот, кого она ненавидела всем существом.
Татьяна Григорьевна Харлова родилась в 1756 году. Отец, Григорий Миронович Елагин, служил комендантом Татищевой крепости. Полковник Елагин, ветеран турецкой войны, нёс на левой щеке глубокий шрам — память о сабельном ударе под Очаковом.
Мать, Анисья Семёновна, происходила из обедневших дворян и всю жизнь жалела, что вышла замуж не за богача, а за боевого офицера. Но доля есть доля. Родила Анисья двоих детей: Татьяну и через шесть годков сына Николая. Дочка сама выпросила у матери нянчить братика, укачивала по ночам, когда подрос — учила читать по псалтыри.
Жили Елагины бедно: комендантское жалованье, огород, куры, одна серебряная ложка на весь дом. Анисья Семёновна точила мужа: «У купчихи Мельниковой штофные обои, а у нас — голые брёвна. Девку просватать не можем — приданого нет». Елагин отмахивался: «Наша казна в чести, а не в золоте».
В семнадцать лет Татьяна была дивно хороша собой: высокая, статная, с тёмными глазами и русой косой. Но женихи не спешили: за невестой не было ничего, кроме трёх рубах да материнской ложки.
Летом 1773 года в Татищеву приехал свататься премьер-майор Захар Иванович Харлов, комендант Нижнеозёрной крепости. Жениху было под сорок, он уже успел овдоветь, был молчаливым, угрюмым, виски седые. У Татьяны сердце упало: не о таком мечтала. Но отец обрадовался:
— Захар Иванович — офицер надёжный, не пьёт, крепость в порядке держит, пушки у него — шесть штук.
Мать тоже не возражала: жених хоть и немолод, но не голодранец, а Татьяну не спросили. Венчались в церкви Татищевой крепости, денег на пышную свадьбу не было — гости пили из глиняных кружек. Харлов всю церемонию держал жену за руку, а потом, уже в повозке, по дороге в Нижнеозёрную, сказал: «Ты не бойся, Танюшка. Я тебя в обиду не дам». Это были первые тёплые слова, которые она от него услышала.
Казённая квартира — три комнаты с низкими потолками, кухня, сени. Харлов оказался мужем тихим, нетребовательным. По вечерам сидел у окна, чистил пистолеты или читал служебные бумаги. Татьяна вела хозяйство, молилась перед образами, иногда ходила на крепостной вал — смотреть в бесконечную степь. Полюбить мужа Татьяна не смогла — уважала, начала привыкать. Иногда по ночам, когда Харлов засыпал, она лежала с открытыми глазами и думала: «Неужели так и пройдёт вся жизнь?» Единственная отрада: братик любимый, Коля, приехал погостить к сестрице!
Слухи о самозванце дошли до Нижнеозёрной в начале сентября. Казаки шушукались: на Яике объявился император Пётр Фёдорович, тот самый, которого Екатерина свергла. Беглый донской казак Емельян Пугачёв, назвавшись царём, собирал войско, суля народу волю и землю. Харлов не верил в серьёзность бунта, но на всякий случай велел зарядить пушки и усилил караулы.
20 сентября разведчики донесли: Пугачёв пересёк реку Яик и идёт на Нижнеозёрную. Харлов собрал гарнизон и спросил, кто останется верен присяге. Из ста пятидесяти казаков сорок тут же ушли в степь — к самозванцу.
— Завтра поедешь к отцу в Татищеву. Там стены крепче, — сказал Татьяне муж 22 сентября и отмёл все её попытки оспорить решение.
Собрала Таня узелок: три рубахи, икону, гребень, взяла за руку брата. Харлов проводил их до ворот, обнял крепко, поцеловал в лоб. 24 сентября Нижнеозёрная пала. Харлова, раненного, приволокли к Пугачёву. Самозванец сидел на крыльце комендантского дома в красном кафтане. Казаки кричали: «Поцелуй руку государю!» Харлов выплюнул слова: «Ты вор, а не государь». Повесили его тут же.
Татьяна узнала об этом 26 сентября: в Татищеву прискакал казак, весь в пыли и крови, сказал при всех: «Барыня, мужа вашего государь повесить велел». Татьяна побелела и прислонилась к косяку — она через два месяца после свадьбы овдовела. Мать заголосила, а отец молча ушёл проверять пороховые погреба.
На следующий день, 27 сентября, Пугачёв подошёл к Татищевой. У самозванца было две тысячи человек и десять пушек. У Елагина — семьсот шестьдесят солдат и четырнадцать орудий. Полковник отказался сдаваться, приказав палить картечью в упор по своим же казакам, которые побежали открывать бунтовщику ворота. Но казаки смяли охрану, отворили створки.
Елагин выхватил саблю и бросился на них. Старый, седой, со шрамом через всю щёку — он рубился, как в молодости под Очаковом. Так и пал на крыльце собственного дома. Анисья Семёновна, увидев это, кинулась к мужу — и легла рядом, сражённая пикой.
Татьяна видела всё, бросилась было к брату, которого выволокли из-под лавки, но и её схватили. Пугачёв подошёл вплотную, взял за подбородок липкими красными пальцами.
— Жить будешь, — сказал негромко. — При мне. Поняла?
Татьяна молчала, и тогда самозванец кивнул в сторону Николая, которого держали двое казаков:
— И братец твой жив останется, покуда ты… покладистой будешь.
Девушка увидела глаза брата и кивнула. Так Татьяна Харлова стала наложницей «императора Петра Третьего».
В Бердской слободе под Оренбургом, где Пугачёв устроил свой лагерь, Татьяне отвели отдельную избу. Пугачёв приходил по ночам, иногда пытался говорить с ней о своих планах: о том, как сядет на русский трон, как накажет дворян, как пожалует крестьянам волю. Наложница молчала. Пугачёва злила её неласковость, но бить девушку он не смел: она почему-то стала его слабостью.
Казаки видели особое отношение «императора» к Харловой, роптали: «Государь наш бабу завёл, дворянку, — шептались в таборах. — Забыл, для чего мы шли. Спит с ней, цацкается, а мы тут кровь проливаем». Помните, как в песне про Степана Разина и его персидскую княжну? «Нас на бабу променял». Тут было то же самое.
4 ноября 1773 года Пугачёв отлучился по делам, этим и воспользовались заговорщики. Человек двадцать яицких казаков ворвались в избу, выволокли Татьяну на мороз. Девушка не кричала, не просила пощады, только взглянула на брата:
— Коля, закрой глаза. Не бойся, сейчас с мамой и папой будем.
Их вывели за околицу, поставили в овраге у замёрзшего ручья. Когда грохнули выстрелы, Татьяна упала на спину, раскинув руки. Коля, раненный, подполз, обхватил её шею…
По словам очевидцев, Пугачёв плакал, когда вернулся и узнал о случившемся. У него потом ещё будут наложницы, он вообще порушил немало женских судеб — не только своим восстанием, но и своей любовью. Но в сентябре 1774 года, давая показания следователям, бунтовщик скажет:
«Выехали под дорогу и убили её и с братом до смерти за то действительно, что я её любил. Как о чём мне было сказано после, и я об ней сожалел».
Любил настолько, что казаки сочли эту любовь опасной и убили девушку, чтобы «царь» не забывал, что он — мужицкий вожак, а не влюблённый барин.
Спустя шестьдесят лет, в 1833 году, по этим же степям ехал Александр Сергеевич Пушкин, собирал материалы для «Истории Пугачёва»: ездил по крепостям, разговаривал со стариками, рылся в архивах. В Петербурге он получил из Военного министерства подлинные следственные документы — те самые протоколы допросов, где Пугачёв признавался в любви к Татьяне Харловой. Пушкин держал их в руках. Читал и делал выписки.
В Бердской слободе Пушкин разыскал казачку Матрену Алексеевну Дехтяреву. Ей тогда было за восемьдесят — она родилась ещё при императрице Елизавете, в 1751 году. Муж её, Кузьма Иванович Дехтярев, был яицким казаком и пугачёвским атаманом и погиб в бою у реки Быковки 15 апреля 1774 года. Старость не отняла у Матрёны память.
Двадцатидвухлетней казачкой она жила в Татищевой крепости 27 сентября 1773 года, когда Пугачёв пошёл на штурм, помнила, как рубили коменданта Елагина и его жену, помнила молодую вдову Харлову, которую казаки тащили за волосы.
Пушкин слушал и записывал. Казачка путала имена — назвала Елагина «Фёдором» вместо Григория, а Татьяну Харлову — «Лизаветой». Но разве в именах дело? Поэт держал в руках следственные протоколы, где Пугачёв признавался: «за то действительно, что я её любил». А здесь, в степи, перед ним сидела живая свидетельница той же самой истории — истории, которую он потом вплёл в «Капитанскую дочку», навсегда сохранив память о Татьяне Харловой.
— Барин, — сказала Матрёна Пушкину, — красавица тут была, Харлова… Лизаветой, кажись, звали. Молоденькая. Её Пугачёв у себя держал, а казаки потом убили с братцем вместе. Так и лежали, сердешные, обнявшись.
Пушкин знал, что старуха перепутала имя — не Елизавета, а Татьяна. Не стал поправлять. Не в имени было дело, а в ужасе, который народная память пронесла через десятилетия.
Поэт включил эту историю в «Капитанскую дочку». Отцу героини он дал отчество Елагина — Миронович, а в финале романа Маша, которую держит в заточении предатель Швабрин, пишет письмо Гринёву, где перечисляет свои страхи: голод, холод, угрозы. И самое страшное приберегает напоследок. Швабрин, пишет Маша, «обходится со мною очень жестоко и угрожает, если не одумаюсь и не соглашусь, то привезёт Пугачёва, и тогда… мне будет то же, что было с Лизаветой Харловой».
Для читателя того времени эти слова звучали как приговор. Многие знали, кто такая Харлова, многие помнили, что с ней сделали, о том, что творилось во время бунта, молодым ещё долго рассказывали старики. Так что Пушкин взял факт из народной памяти, из истории бунта, по-русски беспощадного, из пугачёвского признания: «Любил, за то её и у б и л и».
