— Бабы, сымайте сарафаны! – зычно крикнул управляющий.
Десятки изумленных глаз устремились на него. Кто-то покраснел от стыда, другие возмущенно шептали что-то.
— Да ты что, Мефодьич, — произнесла круглолицая кухарка с белыми, словно льняными волосами и очень тонким, будто выписанным с иконы, носиком, — это что ж такое?
— Барин велел. – невозмутимо отвечал Мефодьич. – Сейчас привезут для вас…
Летом 1831 года, над княжеским имением Зубриловка прогремело жесткое приказание: всем дворовым было велено снимать свое платье. Посредине двора пред барским домом установили большой чан, куда надо было скидывать сарафаны и лапти. Девушкам и женщинам разрешалось оставаться в своих нательных рубашках. Но и это их чрезвычайно смущало! Сбившись в стайку, они стояли и молча ждали своей участи. И у каждой в голове крутилось нехорошее.
Все дело было в том, что их хозяин, князь Григорий Сергеевич Голицын, внучатый племянник фаворита императрицы Екатерины Второй (а именно — светлейшего князя Григория Потемкина) был отправлен в отставку. Столь ранее окончание карьеры буквально взбесило его. Так что владелец усадьбы отчаянно скучал в своих владениях и придумывал способы для развлечения. И с ним это происходило не в первый раз
В отставку Голицын отправлялся не единожды. Первый раз такая неприятность приключилась, когда ему только исполнилось двадцать лет. Он мечтал о великолепной военной карьере и строил блестящие планы на будущее… Но государь-император Павел Первый за что-то осерчал на Голицына и велел ему убираться с глаз долой из Петербурга в двадцать четыре часа. Коротать время предстояло в одном из его поместий. Он выбрал Зубриловку. Молодой и пригожий дворянин оказался вдали от света, от привычного круга знакомств, в дикой глуши, где все развлечения были – охота, сон до полудня, да чай из самовара.
— А хорошенькие девушки тут есть? – хмуро спрашивал он у своего управляющего, когда тот, явившись к утреннему кофию, приносил бумаги на подпись и отчеты.
— Найдем-с, — угодливо отвечал тот.
И в самом деле, вскоре барская прихоть была удовлетворена – князя познакомили с прехорошенькой белокурой прачкой Агнессой. Ее странное для крепостной имя было результатом другой прихоти, уже матери князя Григория. Она называла новорожденных в своих владениях не простыми крестьянскими именами, а хотела найти что-то поинтереснее. Так что гусей пасли Клотильды, полы намывали Мадлены, а на кухне заправляли Элеоноры.
Минул год, другой, сменился император. Снова Голицын был на коне, снова вызван в Петербург. Оставил и свою Агнессу, и прижитого с нею отрока Григория, а вскоре женился на польской графине Екатерине Соллогуб. Когда вести о бракосочетании барина достигли Зубриловки, прачка горько рыдала.
— Совсем рассудка лишилась, — говорил управляющий, — ты, чай, князю не ровня!
Княгиня Екатерин Ивановна родила Голицыну двух дочерей и семерых сыновей. А были еще другие беременности, ибо князь не уставал посещать покои жены! В 1824 году, измученная бесконечными «положениями» и родами, Екатерина Ивановна покинула этот мир. Меньшому ребенку Голицыных, Федечке, тогда исполнилось только пять лет. Зареванный малыш на погребении матери не присутствовал. Сестра, которая была старше его на семнадцать лет, держала мальчонку в своих комнатах, а потом пыталась развеселить угощениями…
А спустя семь лет отца семейства отправили на покой.
— Я еще могу послужить! – говорил Голицын, но его никто не слушал.
Его отправили в отставку в чине тайного советника. Сначала жил в имении Казацкое, а потом переехал в милую его сердцу Зубриловку. И вот там в его голову пришла любопытная идея.
Всем бабам велели снимать сарафаны. Всем лакеям – скидывать обычную одежду. Потому что князь решил – по барской прихоти! – устроить у себя двор, наподобие императорского.
«В своём поместье… он учредил нечто вроде маленького двора из своих „подданных“, — вспоминал современник Филипп Вигель, — как выражались в те времена. Были у него и „камер-юнкеры“, и „гофмаршалы“, и „фрейлины“, была даже „статс-дама“ — необыкновенно толстая и красивая, к которой „двор“ относился с большим уважением. Дядюшка выпрашивал у моей матушки и других своих родственниц их поношенные атласные и бархатные платья. Эти платья обшивались дешёвыми золотыми позументами и в них облекались „придворные дамы“ Голицына».
По утрам, когда князь просыпался, в его покоях уже было полным-полно народу, словно при пробуждении императора. Гофмаршал, кучер Лаврентий, подавал ему бархатный халат. Одноглазый лакей Мишка, теперь названный камер-юнкером, зачитывал список дел на наступивший день. Фрейлины приседали в низких реверансах, которые получались у них из рук вон плохо.
— Выучка не та, — с сожалением говорил Голицын, глядя на своих придворных.
Он попросил старшую дочь, Варвару, которая, как раз, и была настоящей фрейлиной при Дворе, дать уроки манер его крепостным. И той пришлось выполнять волю батюшки. Два месяца учились правильно ходить, приседать, держать веера, шестнадцать крепостных «фрейлин» и прочих статс-дам.
— Вот теперь лучше, — довольно отмечал князь.
Одну из дам он выбрал своей фавориткой и велел ей садиться возле себя во время «приемов» и за обедом. Одаривал жемчугами и бархатными платьями. А потом даже нанял учителя французского языка, потому что крепостные на нем никак не говорили.
Охота теперь проходила с императорским размахом. Поглядеть на это зрелище собиралась вся округа. Князь несся впереди, за ним – группа разодетых всадников. Зимой Голицын устраивал катания на тройках, а уж на Масленицу перед домом выстраивали шестиметровую куклу из соломы.
А состояние Голицына таяло и таяло. Ведь содержать Двор обходилось очень дорого…
— Батюшка все промотает, — жаловался старший сын, Сергей.
Да только разве скажешь слово поперек родителю!
Барским прихотям не было числа. Но в 1848 году Григорий Сергеевич, наконец, упокоился. При открытии завещания стало понятно, что детям князя оставил больше долгов, нежели денег. Пришлось крутиться самостоятельно. А еще вспомнили старую историю про «три счастливые карты» — комбинацию, которую знала их бабушка.
Сергей Григорьевич Голицын удачно воспользовался этим, да не один раз. Еще при жизни отца он поведал эту историю своему приятелю, Александру Сергеевичу Пушкину, который с интересом выслушал и воспроизвёл ее в своем произведении «Пиковая дама»…
