Он женился, чтобы закончить судебную тяжбу. Вынужденный брак, хотя и приятный! Дело было в том, что вдова Струкова обладала колоссальным состоянием и железной деловой хваткой. Однако Федор Иванович Брискорн понятия не имел, что супруга прославит его фамилию совсем не благородными делами или огромными успехами.
Оленька Маврогени с раннего детства привыкла к роскоши. Ее отец, выходец из бессарабских дворян, поступил на русскую службу и весьма преуспел. Константин Маврогени сумел понравиться самому князю Потемкину, который буквально осыпал его благодеяниями: сделал его директором таможен, отдал соляные промыслы… Маврогени богател, прикупал землю, и его родные сделались важными и уважаемыми людьми.
Дочка у Маврогени родилась в 1773 году (по другим данным, на три года позже). Родитель не скупился на хороших учителей, поэтому Оленька была прекрасно образована и воспитана. А какое приданое готовили ей! Пятьдесят шесть тысяч рублей, сотни крепостных душ и огромные угодья в нескольких губерниях. Надо ли говорить, что Оленька Маврогени была завидной невестой?
Женихом стал крупный землевладелец и предводитель дворянства в Таврической губернии, Ананий Григорьевич Струков. После свадьбы молодожёны обосновались в Екатеринославе, в великолепном белом доме с колоннами, выстроенном по последней моде.
— Очаровательная женщина, Ольга Константиновна, — говорили про помещицу Струкову, — умна, обаятельна, весела!
Приемы у Струковых считались самыми лучшими – там всегда подавали изысканные блюда и звучала прекрасная музыка. Правда после рождения троих детей характер у Ольги Константиновны слегка переменился. Она стала вспыльчивее, чаще гневалась и распекала прислугу за малейшую провинность.
— У женщин такое бывает, — с пониманием говорили знакомые, — это обязательно пройдет.
Но гневливость Струковой никуда не пропадала. Добавилась к этой напасти и меланхолия, которая могла одолевать ее по несколько дней. Тогда Ольга Константиновна просто ложилась в своих комнатах, с закрытыми наглухо окнами, и ни с кем не разговаривала.
В 1806 году, во время одного из «просветлений» в своем состоянии, помещица открыла в Екатеринославе театр. А на следующий год овдовела… Потеря мужа заставила ее серьезно задуматься о будущем: не пора ли уезжать из провинции? Дети растут, их надо пристраивать. Не пора ли в Петербург?
Уже в столице помещица узнала, что сосед – сенатор и сын придворного аптекаря Брискорн – считает часть земельного участка, на котором располагался ее дом, своим. Потрясал какими-то бумагами, написанным лет за тридцать до этого, обращался в суд. Началась тяжба, из которой Ольга Константиновна надеялась выйти победительницей. В конце концов, Брискорн не располагал большими деньгами, чтобы долго судиться.
Но он был пригож, имел прочное положение, а она вдовела… И на неожиданное предложение руки и сердца ответила согласием, чем чрезвычайно удивила абсолютно всех. Кто-то говорил, что Федор Брискорн удачно подловил момент между меланхолией и гневом своей невесты. Она растаяла, расчувствовалась и… вышла замуж.
«Супруги жили широко и великолепно, — вспоминал Николай Греч, — в большом доме близ Каменного театра… Везде была пыль и грязь, лакеи оборваны, в комнатах тяжелый запах, из дверей неслись нестройные звуки музыки домашнего оркестра, из внутренних комнат слышалась ругань».
Федор Брискорн большую часть времени проводил в Петербурге, а вот его деловая жена подолгу находилась в поместьях. Объезжая свои владения, Ольга Константиновна придирчиво расспрашивала управляющего, как идут дела. И каждый раз была недовольна: мало денег. Мало! А надо содержать столичный особняк и помогать деткам!
Доходы свои помещица решила увеличить за счет… крепостных. Первым делом перевела всех, кто трудился по оброку, на барщину. Это означало, что в прежние времена ее крестьяне могли уезжать в город, чтобы работать на себя, а ей высылать часть денег. Но теперь Ольга Константиновна требовала, чтобы крепостные вернулись. И работали еще больше, чем прежде.
Она купила несколько деревень у принца Карла Бирона, открыла фабрику в Прилепах. Не поскупилась на дорогостоящее иностранное оборудование. На женщину трудились, в общей сложности, пять тысяч человек (включая всех, кто работал в имениях). И Брискорн выжимала из них все соки.
На фабрике рабочий день начинался спозаранку. Ее рабочие на соломенных подстилках спали все вповалку. Уйти домой было невозможно, ведь ранним утром начиналась рабочая смена. Многие не видели дома по четыре месяца, кто-то и больше. Неудивительно, что собственные хозяйства крестьян пришли в полное запустение.
— Помилуйте, — жаловались несчастные люди управляющему, — у меня дома урожай поспел! Надо собрать!
— Не велено отпускать. – сурово отвечал нанятый помещицей человек.
Кормили рабочих скудно: похлебка два раза в день и кусок хлеба. Наказывали за все! Рабочий день длился пятнадцать часов, и не делали поблажек даже для детей. А ведь на фабрике в Прилепах из 400 рабочих был 91 ребёнок, самому младшему из которых исполнилось только семь…
Ни болезнь, ни беременность не были достаточными основаниями, чтобы прекратить работу или сделать смену чуть короче. Женщины заболевали первыми, а потом начали и умирать. С 1820 по 1822 годы на фабрике Ольги Брискорн скончались сто двадцать человек.
А другие бежали! В общей сложности почти триста крепостных не выдержали нагрузки…
Сама помещица часто присутствовала при наказаниях. Казалось, ей доставляют огромную радость муки других людей. А еще высчитывала штрафы! Не сумел сделать столько, сколько положено – штраф. Не трудился в полную силу? Не будет обеда! А как работать потом на голодный желудок помещица думать не желала…
При этом в столице ее знали совсем с другой стороны: щедрая меценатка, благотворительница, защитница сирот. Милостыню давала нищим у церкви всегда крупную, искусствам покровительствовала, с поэтами дружила… А в имениях ее иначе как «Салтычихой» и не звали… И проклинали ее имя.
В 1822 году крестьяне написали на нее жалобу. Бумагу отправили в столицу, на имя Александра Первого. Расследование проходило тихо, практически в тайне, на протяжении трех лет. Тогда прояснилось, что своими жестокими методами ведения бизнеса, помещица Брискорн повинна в кончине ста двадцати восьми людей. Кто-то покинул этот мир от голода, другие от болезней, третьи – от наказаний. Но было ли возмездие? Нет. Внук Екатерины II счел, что не стоит придавать огласке деятельность Ольги Константиновны.
Только фабрику в Прилепах взяли под «государеву опеку». Иными словами, помещица от руководства отстранялась, а делами заправлял человек, назначенный из Петербурга. Говорили, что от настоящего следствия Ольгу Константиновну защитили ее широкие связи и влиятельные знакомые.
Пока дело изучалось, скончался Федор Брискорн. Установили, что ни он, ни дети помещицы, к ее злодеяниям причастны не были. А Ольга Константиновна, тем временем, начала строительство сразу трех храмов. Хотела замолить грехи? Скорее, хотела пустить пыль в глаза показным благочестием.
Безбедно и спокойно жила помещица до смой кончины в 1836 году. Оставила детям 110 тысяч рублей, немыслимые по размаху угодья и три тысячи крепостных душ. А в памяти современников осталась как жестокая женщина, скрывавшаяся под благообразной маской.
Во втором браке у Ольги Константиновны родились еще двое детей: дочери Ольга и Елизавета. Обе успешно вышли замуж, оставили на двоих одиннадцать наследников и о мрачной истории своей матери старались не вспомнить.
