Спровоцировать мужа могло что угодно. Сначала она стыдилась своих синяков, пыталась стать незаметной, чтобы не раздражать мужа, а потом… научилась накладывать грим, чтобы скрывать свою «счастливую» семейную жизнь…
Граф Илья Андреевич Толстой был человеком знатным, но небогатым, состояние, доставшееся от отца, растаяло из-за карточных долгов и привычки жить на широкую ногу. Мать, Пелагея Николаевна, урождённая княжна Горчакова, женщина властная и практичная, управляла домом твёрдой рукой.
Александра родилась 30 ноября (11 декабря) 1795 года и была старшим ребёнком в семье: у неё были младший брат Николай (будущий отец Льва Толстого) и сестра Пелагея. С детства Александра, Алин, как звали ее домашние, впитывала двойственность, царившую в доме: с одной стороны — внешний блеск, гости, музыка, балы, с другой — постоянное беспокойство о деньгах.
Воспитывали девочку в семействе Толстых по обычаям того времени: учили французскому и немецкому языкам, музыке, танцам, умению держать себя в свете. Домашнее образование давало «светские навыки», которые считались обязательными для девушки её круга. Когда Александре исполнилось семнадцать, стало ясно: спасти положение семьи может только выгодный брак. Ее брак, так как брат с сестрой были еще малы.
Алин была красива неброской, тихой красотой, которая остаётся в памяти надолго: тонкие руки, бледная кожа, русые волосы, уложенные в высокую причёску, и серые, глубокие глаза. В день помолвки в доме было шумно, пахло цветами и дорогими духами, которыми съезжавшиеся на помолвку гости щедро поливали свои платки и перчатки. Александра стояла у окна в своей комнате, одетая в белое муслиновое платье, и смотрела вниз, на двор, где лакеи суетились с подносами, а кучера переругивались, пытаясь разъехаться в тесном проезде.
За спиной хлопнула дверь, в комнату вошла мать, Пелагея Николаевна, женщина властная, привыкшая командовать и мужьями, и детьми, и слугами. Родительница была в парадном шёлковом платье, с бриллиантовой брошью на высокой груди, её красивое, чуть тронутое морщинами лицо выражало удовлетворение.
Ещё бы, дочери предстоит сделать блестящую партию, граф Остен-Сакен знатен, богат, владеет имениями в Прибалтике и обладает связями при дворе. Пелагея Николаевна надеялась, что теперь все эти бесконечные долги мужа, векселя и требования кредиторов, от которых не было покоя, наконец-то оставят семью. Мать подошла к дочери, поправила локон у виска и сказала, глядя на отражение в зеркале:
— Ты сегодня прекрасна, Алин. Граф будет счастлив. Ты ведь помнишь, как он смотрел на тебя на балу у Голицыных? Глаз не мог отвести.
— Маменька, я так мало его знаю. Он кажется мне серьёзным, даже немного замкнутым. Вы говорите, он добр? — Александра слегка улыбнулась.
— Полно, Алин. Граф Карл Иванович — человек достойный, с положением и состоянием. Его единоутробный брат — военный министр, князь (в будущем, брат жениха Алексей Горчаков станет сенатором). Обе семьи давно желают этого брака, и он будет непременно удачным. Не ищи в нём недостатков, лучше радуйся, что Господь посылает тебе такую партию. Слишком много ты читаешь романов. А мы, если ты забыла, почти разорены. Твой отец имеет слабость к картам, если не этот брак… Оставь фантазии, жизнь далека от сказок и романов и… будь благодарна.
Венчание состоялось 14 февраля 1813 года в Скорбященской церкви за Литейным двором. Дым ладана, хор певчих, свечи, золото риз. Невеста шла по ковру, чувствуя, как дрожат колени, как сердце бьётся где-то в горле. Рядом, в чёрном мундире с золотыми эполетами, стоял Карл Иванович — высокий, худой, с острыми скулами, с тонкими губами, капитан артиллерии, участник войн с Наполеоном, вышедший в отставку в чине подполковника.
— Да, — ответила Александра на вопрос священника, потому что она не могла дать иной ответ.
Это «да» стало для нее приговором.
Молодые уехали в имение мужа, там и началась настоящая жизнь. Старый дом с высокими потолками, тёмными коридорами, мебелью, пахнущей сыростью и вековой пылью. Сначала Александра пыталась сделать его уютным: расставляла цветы, меняла портьеры, учила слуг, но супруг смотрел на это с подозрением, как на что-то враждебное.
— Зачем трогаешь вещи? — звучал его голос с нарастающей злобой. — Не нравится, как было до тебя? Или хочешь всё переделать по-своему, потому что считаешь себя умнее?
Жена объясняла, что хочет, чтобы ему было приятно, но муж не верил, качал головой, кривил губы и уходил, хлопнув дверью.
Прошло несколько месяцев, и Александра начала замечать отчетливые странности. Супруг мог войти в комнату беззвучно, как призрак, и стоять в дверях, глядя на жену, пока та читала книгу или вышивала. Поднимая глаза, женщина встречала его взгляд, и по ее спине пробегал холод. В этом взгляде было что-то липкое, нездоровое.
— Шарль, ты что-то хотел? — спрашивала Александра, и он молчал или отвечал односложно: «Нет, ничего», — и уходил. Чтобы через час вернуться и начать допрос: с кем говорила утром, о чём шепталась с горничной, почему платок лежит на стуле, что за письмо от кузины, почему жена смотрит в окно, что там видит, кого ждёт.
Графиня отвечала спокойно, терпеливо, объясняла: письмо от кузины, в окне просто сад, ждёт она только мужа. Но Карл Иванович качал головой, не верил, голос становился всё громче, в нём появлялись металлические ноты, переходящие в крик: «Ты врёшь! Вы все врёте! Знаю, что задумала, хочешь опозорить меня, сбежать с первым же прохожим, пустая, холодная кукла!» Александра плакала, клялась в верности, просила успокоиться, но бесполезно.
В тот вечер, когда муж ударил впервые, поводом стала какая-то ерунда. Он что-то спросил, она что-то ответила, а муж посмотрел с застывшей улыбкой и вдруг, без предупреждения, размахнулся и ударил по лицу. С такой силой, что Александра упала со стула, стукнулась затылком об пол, и в глазах потемнело.
— Теперь знаешь, что бывает, когда жена перечит мужу. Ты — моя вещь. Я делаю с тобой всё, что хочу. Запомни это, — спокойно сообщил «любимый Шарль», стоя над ней.
Запомнила. С того дня Александра перестала спорить, перестала улыбаться и что-либо менять в доме. Научилась быть невидимой. Когда муж входил, замирала, опускала глаза, говорила коротко и тихо. Это не помогало. Удары продолжались, каждый раз с новым поводом: слишком громко стукнула дверь, слишком долго смотрела на садовника, слишком ласково улыбнулась гостю. Графиня перестала считать синяки, научилась накладывать грим, скрывающий кровоподтёки, и перестала приглашать к себе, боясь, что кто-то увидит сломанную жизнь и расскажет всем — этого стыда нельзя было допустить.
Ночью, когда супруг засыпал, Александра вставала, шла в маленькую комнату рядом со спальней, где стоял образ Богородицы, падала на колени и молилась.
Однажды ночью Александра сказала старой горничной, единственному человеку, которому доверяла, когда та меняла холодные компрессы на разбитом лице госпожи:
— Если бы я знала, что он такой, я бы лучше в монастырь ушла. Лучше умерла бы, чем жить с ним. Но теперь поздно. Я его жена, Господь не благословит развод. Навсегда я связана с этим человеком.
Горничная плакала, целовала руки барыни, приговаривала:
— Графинюшка, родимая, уйдите от него, убегите, заклинаю Господом, убьёт ведь…
Побег случился невольно. Карл Иванович внезапно остановил экипаж, вытащил жену наружу и выстрелил в неё. Пуля не задела жизненно важных органов, но женщина упала на дорогу, она была ранена. Безумец ускакал, оставив жену. Мимо проезжали крестьяне, они и обнаружили графиню, отвезли к пастору, оказавшему первую помощь и вызвавшему врача. Дело осложнялось тем, что Александра ждала ребенка!
Дело шло на поправку, когда через несколько дней к пастору явился граф Остен-Сакен. Хитрый безумец убедил пастора, что произошёл несчастный случай и что он непременно должен увидеть графиню, чтобы удостовериться в её здоровье.
Пастор согласился на свидание. Граф разговаривал с женой спокойно и разумно, но, как только они остались одни, муж потребовал, чтобы она показала ему язык, — и тотчас у него в руке оказалась бритва. Александра вырвалась от него, закричала, прибежали люди, связали и увели сумасшедшего.
Едва оправившись от ран, Александра Ильинична вернулась в Петербург к родителям, стресс сказался на ее положении, малыш при рождении не дышал. Родители, опасаясь за здоровье дочери, скрыли смерть младенца, заменив дитя недавно родившейся дочерью придворного повара. Девочку назвали Пашенькой и бедная женщина воспитывала её как родную дочь даже после того, как узнала историю с подменой.
Карл Иванович Остен-Сакен был помещён в заведение для душевнобольных, где провёл долгие годы. Никакой надежды на его выздоровление не было.
После всех испытаний Александра Ильинична поселилась в Ясной Поляне. Жизнь её резко изменилась: вместо блестящего великосветского общества её собеседниками стали «Божьи люди», которых она охотно принимала и которым оказывала всяческую помощь. Её религиозность была глубокой и искренней.
В 1837 году скончался брат, Николай Ильич Толстой, оставив пятерых детей сиротами. Александра, уже больная и почти нищая, была назначена официальной опекуншей. Графиня продала последние драгоценности, чтобы снять квартиру в Москве, где поселилась с племянниками: Николаем, Сергеем, Дмитрием, Лёвушкой и маленькой Машей.
Особенно женщина привязалась к Лёвушке — непоседливому, любознательному, засыпавшему вопросами и не дававшему скучать. Когда мальчик болел, тётушка сидела у его кровати всю ночь, делала компрессы, гладила по голове, и он хватал её руку и не отпускал. Тогда графиня думала: «Господи, сохрани его. Только бы не озлобился, только бы не потерял веру».
Денег вечно не хватало. Александре Ильиничне пришлось вникать в то, о чём она раньше не имела ни малейшего представления. На её плечи легли не только слёзы и капризы осиротевших детей, но и судебные тяжбы, хозяйственные проблемы семьи, так как закрыть громадные долги отца брату Илье так и не удалось. Графиня Остен-Сакен продала последние драгоценности, семья переехала в скромный дом Золотаревой в Большом Каковинском переулке. Денег вечно не было, потому что Александра подавала просящим всё, что имела.
Летом 1841 года из Ясной Поляны Александра Ильинична отправилась на богомолье в Оптину Пустынь. Приехала на монастырскую гостиницу уже нездоровой и постепенно слабела. Всё это время при ней находилась родственница, вдовая графиня Елизавета Александровна Толстая…
В «Памятной книге о скончавшихся и погребённых в Козельской Введенской Оптиной Пустыни» была сделана запись: «Скончалась на монастырской гостинице подполковница графиня Александра Ильинична фон-дер Остен-Сакен на 44-м году от роду». Перед смертью, по прочтении духовником отходной, она тихо говорила с поспешностью невидимому духу: «Руку, руку, пустите руку». Несчастья Александры Ильиничны были позади…
Прах Александры Ильиничны покоится в Оптиной Пустыни, за алтарём Введенского собора. Рядом найдёт свой последний приют и Елизавета Александровна Толстая, верная сиделка последних дней графини. «Подменная» дочь графини Пашенька, после смерти приёмной матери хотела уйти в монастырь, но её отговорили; через несколько лет девушку унесла чахотка.
Через много лет Лев Толстой напишет: «Тетушка жила истинно христианской жизнью». Писатель наделит чертами несчастливой тетушки княжну Марью Болконскую, которая терпела, молилась и словно светилась изнутри. А еще — Кити Щербацкую, которая пришла через страдания к вере. Лев Николаевич всегда помнил, кто учил его главному: прощать, даже когда простить невозможно. И верить, по-своему, но твердо и искренне.
