Шелковая ткань заскользила по соблазнительным изгибам. Княжна, пытаясь прикрыться руками от беснующейся толпы, зарыдала, моля о пощаде. «Прости, барынька, — сказал палач, готовя «кошку». — Приказано кожи белой не щадить, а бить кошкою»…
Но чем провинилась несчастная красавица перед императрицей, за что была ей эта страшная кара?
В доме «птенца гнезда Петрова», князя Григория Дмитриевича Юсупова, царило ликование: его супруга Анна Никитична Львова благополучно разрешилась от бремени прелестной девочкой. Новорожденную нарекли Прасковьей, после чего Григорий Дмитриевич, большой любитель крепких напитков и шумных забав, закатил долгие и пышные торжества.
Годы детства княжны протекали в отцовской усадьбе. Частым визитером в доме Юсуповых бывал сам Петр I, высоко ценивший «Гришку-басурманина». В отрочестве Григорий был товарищем по играм и проказам будущего царя, в молодости проливал кровь за государя на ратном поле, а позже, войдя в состав розыскной комиссии, карал врагов престола, включая царевича Алексея.
Маленькая дочь Григория Дмитриевича пользовалась особой симпатией Петра Алексеевича. Впоследствии Прасковья Григорьевна с теплотой вспоминала:
«Первый император Петр Великий меня жаловал и в голову целовал».
В семнадцать лет, превратившись в писаную красавицу, Прасковья получила приглашение ко двору в статусе фрейлины. При Петре I, а затем при сменявших его Екатерине I и Петре II жизнь Прасковьи Григорьевны текла беззаботно: балы, маскарады, парижские туалеты, бриллианты и верные воздыхатели.
С воцарением Анны Иоанновны в судьбе княжны что-то непоправимо надломилось. При этом род Юсуповых государыня не преследовала: в день своей коронации Анна Иоанновна произвела князя Григория в генерал-аншефы.
Как рыба в воде чувствовал себя при новой власти и старший брат Прасковьи, Борис Юсупов, пожалованный царицей в камергеры, а затем возвышенный до сенатора.
Все Юсуповы были угодны Анне Иоанновне, кроме бедной Прасковьи. Императрица не скрывала своего раздражения фрейлиной, однако до поры ее не трогала.
2 сентября 1730 года, на 54-м году жизни, скончался князь Григорий Юсупов, а спустя пару недель в покои Прасковьи в царском дворце нагрянули незваные визитеры — сержант и несколько солдат. Сержант велел красавице собираться.
Вскоре Прасковья стояла перед следователями: главой Тайной канцелярии графом А. И. Ушаковым, вице-канцлером А. И. Остерманом и своим родным братом, князем Б. Г. Юсуповым.
О чем именно шла беседа в Канцелярии — неизвестно, протоколы не уцелели. Известно лишь, что сразу после допроса, 16 сентября 1730 года, княжну под конвоем отправили в Тихвинский Введенский монастырь.
В обители Юсупову принял архимандрит Феодосий, не ведавший о ее прегрешениях, но державший на руках строжайший приказ «держать накрепко привезенную особу и никого к ней не допускать».
Феодосий препоручил ссыльную попечению игуменьи Дорофеи — женщины дородной и властной, которую опасались даже мужчины. На первых порах Прасковье предстояло квартировать в келье самой настоятельницы. Игуменья выделила княжне закуток за занавеской, где монахини поставили кровать, стул и стол. Это было все, на что могла рассчитывать блестящая аристократка, с пеленок привыкшая к роскоши.
Осознав, в какой обстановке ей предстоит существовать, Прасковья рухнула на деревянное ложе и разрыдалась.
Несколько дней княжна не вставала с кровати, кутаясь в одеяло. Мать Дорофея предлагала узнице поесть и испить воды, но та отказывалась.
Тем не менее, бедняжке пришлось принять страшную перемену в своей участи и начать приспосабливаться. Огромным подспорьем стали солидные средства, которые прислала Прасковье ее мать, Анна Никитична.
Располагая деньгами, княжна сумела выкупить у архимандрита Феодосия отдельную келью, обставить ее с относительным удобством и нанять прислугу, коей стала некая Анна Юленева, супруга кузнеца.
К счастью для Прасковьи, особых предписаний касательно ее содержания не было, поэтому она смогла заменить скудную монастырскую трапезу на вполне сносное питание.
Единственной отрадой Прасковьи в обители стала примерка нарядов, присылаемых матушкой. В платье с голубой опушкой, в корсете, в шубке на беличьем меху княжна выглядела среди инокинь белой вороной.
Мучаясь от одиночества, Прасковья Григорьевна все чаще заводила беседы с Юленевой, поверяя служанке самое потаенное. А кузнечихе только того и надо было — она все мотала на ус.
Вскоре в келью к княжне явился стряпчий Шпилькин, получивший задание взять у Юсуповой показания. Прасковья, измученная неизвестностью, накинулась на царского чиновника с расспросами: за что ее заточили и когда выпустят. Шпилькин ответил, что не вправе отвечать, а должен лишь зафиксировать чистосердечное признание.
Но Прасковья не знала, в чем ей виниться перед Ее Императорским Величеством. Княжна, ставшая в неволе невероятно раздражительной, допустила в присутствии стряпчего неосторожную тираду:
«Брат мой, князь Борис — сущий супостат, от его посягательства сюда я и прислана. Государыня царевна Елизавета Петровна милостива и премилостива и благонравна, и матушка государыня императрица Екатерина Алексеевна была до меня милостива же, а нынешняя императрица до меня не милостива… Она вот в какой монастырь меня сослала, а я вины за собой никакой не знаю. A взял меня брат мой Борис да Остерман, и Остерман меня допрашивал. А я на допросе его не могла вскоре ответствовать, что была в беспамятстве… Ежели бы государыня царевна Елизавета Петровна была императрицей, и она бы в дальний монастырь меня не сослала. О, когда бы то видеть или слышать, что она бы была императрицей!»
Особую ненависть Прасковья затаила на брата Бориса. Очевидно, участие близкого родственника в деле, разрушившем ее жизнь, вызывало у княжны и боль, и горькое разочарование, и жажду мести.
Шпилькин, до смерти перепуганный речами Юсуповой, колебался, доносить ли наверх или повременить. Было ясно, что Прасковью за такие речи ждет дыба, но краем может задеть и самого стряпчего…
Между тем, княжна умудрилась вдрызг рассориться с монастырским начальством. Благочестивую обитель Прасковья едко окрестила «шинком», чем навлекла на себя гнев матери-игуменьи.
После этого и без того безрадостное существование княжны стало и вовсе невыносимым. Все сестры-инокини стеной встали на защиту родной обители, устраивая Прасковье одну каверзу за другой.
Не стерпев издевательств, Юсупова решила искать правды у новгородского архиепископа Феофана Прокоповича. Прасковья Григорьевна написала владыке письмо. Единственным человеком, кого княжна могла отправить с посланием в столицу, была ее служанка Юленева. К счастью, женщина согласилась пособить узнице.
Узнав о поступке Прасковьи, мать-игуменья пришла в ярость. Однако тронуть аристократку она не посмела. Настоятельница решила действовать иначе: в Новгород на самых резвых лошадях помчалась инокиня, везущая за пазухой донос на княжну Юсупову.
Разумеется, монастырская посланница добралась до архиепископа быстрее, чем кузнечиха Юленева. Письмо Прасковьи уже не могло ей помочь, лишь навредить.
25 января 1735 года, ровно через пять лет после водворения княжны в монастырские стены, один из первых следователей по ее делу, граф А. И. Ушаков, явился на прием к Ее Величеству государыне Анне Иоанновне. Царица выслушала доклад Андрея Ивановича, а затем передала ему два письма, поступивших от архиепископа Феофана Прокоповича.
Это были послания из Тихвинского Введенского монастыря — одно от игуменьи, другое от княжны Юсуповой.
Кроме того, Анна Иоанновна сообщила Ушакову, что в доме архиепископа Феофана в тот момент находилась некая женщина, которую надлежало забрать в Тайную канцелярию и допросить «как должно».
Выяснилось, что письма княжны и игуменьи императрице передал лично Феофан Прокопович, желавший выслужиться перед Ее Величеством. Послание Прасковьи было выдержанным и, по большому счету, содержало лишь жалобы на свою долю — ни одного резкого слова о монастыре княжна себе не позволила. А вот письмо игуменьи было настоящим пасквилем на бедную узницу.
Ушаков приступил к выполнению монаршего поручения. Вскоре из Новгорода в Петербург доставили ту самую женщину, о которой говорила Анна Иоанновна. Ею оказалась кузнечиха Юленева.
В застенках Тайной канцелярии Ушаков и его подручные приступили к допросу. Кузнечихе сразу пригрозили дыбой, но она не выдала княжну.
Юленеву заточили в Петропавловскую крепость, велев ждать скорой казни. Через месяц в казематах, кузнечиха начала рассказывать о своих «задушевных беседах» с Юсуповой.
Потрясенный Ушаков узнал, что Прасковья якобы собиралась приворожить Анну Иоанновну, дабы снискать ее расположение. Колдовство в те годы все еще считалось вполне реальным и тяжким преступлением, так что глава Тайной канцелярии уже потирал руки: попалась княжна Юсупова!
Венчало картину пересказанное Юленевой роковое признание Прасковьи стряпчему Шпилькину — кузнечиха была свидетельницей тех слов.
Закончив допрос, Ушаков немедля помчался к Ее Величеству.
Вскоре по личному распоряжению Анны Иоанновны в Петербург были доставлены и княжна Юсупова, и стряпчий Шпилькин.
Теперь церемониться с изнеженной аристократкой никто не собирался. Ушаков подверг Прасковью Григорьевну жесткому допросу, в ходе которого та во всем созналась. Приговор был беспощаден — смертная казнь.
Впрочем, вскоре Анна Иоанновна сменила гнев на милость:
«За злодейственные и непристойные слова, по силе государственных прав, хотя княжна и подлежит смертной казни, но её императорское величество, милосердуя Юсуповой за службу её отца, соизволила от смертной казни её освободить и объявить ей, Юсуповой, что то упускается ей не по силе государственных прав — только из особливой её императорского величества милости».
Жизнь Прасковье Григорьевне сохранили, однако Анна Иоанновна, славившаяся изобретательностью в деле наказаний, не отказала себе в удовольствии примерно покарать опальную княжну:
«Учинить наказанье — бить кошками и постричь её в монахини, а по пострижении из тайной канцелярии послать княжну под караулом в дальний, крепкий девичий монастырь, который по усмотрению Феофана, арх. новгородского, имеет быть изобретен, и быть оной, Юсуповой, в том монастыре до кончины жизни её неисходно».
30 апреля 1735 года во дворе Тайной канцелярии нежная княжна на собственном опыте узнала, что такое «кошка» — треххвостая плеть из смоленой пеньки. Это страшное «орудие взыскания» со времен Петра I чаще всего доставалось матросам, возницам и лакеям.
После основательной порки бедняжке дали несколько дней на то, чтобы прийти в себя, а затем доставили в Тайную канцелярию, где ее уже ждали граф Ушаков, архиепископ Новгородский Феофан Прокопович и архимандрит Аарон с большими ножницами.
Здесь же княжну Прасковью постригли в монахини, нарекши именем Прокла.
Перед отправкой Проклы в вечную ссылку Ушаков предупредил новопостриженную: о случившемся с ней княжна должна хранить молчание до гробовой доски, иначе будет немедленно казнена.
4 мая 1735 года Проклу погрузили на подводу и повезли в Введенский девичий монастырь на берегу реки Исети в Сибири.
Конвоировали княжну трое солдат и сержант Измайловского полка. Путь был долог и мучителен: лишь 26 июня Прокла наконец прибыла к месту своего пожизненного заточения.
В Сибири быт княжны стал тяжким — куда суровее, чем в Тихвине. Не раз, должно быть, молодая женщина пожалела, что написала то злосчастное письмо, вновь привлекши к себе «милостивое» внимание императрицы.
Тем не менее, Прасковья не покорилась року и по мере сил отстаивала право быть собой. Настоятельница Тарсилла слала в Петербург доносы:
«Монахиня Прокла ныне в житии своем стала являться весьма бесчинна, а именно: в церковь Божию ни на какое слово Божие не ходит; монашеское одеяние с себя сбросила и не носит; монашеским именем Проклою не называется».
Бесчинства Прасковьи привели императрицу в бешенство. Из столицы в обитель пришел приказ: надеть на Проклу «каторжное ножное железо» и «иметь под караулом неисходно».
17 октября 1740 года, в возрасте 47 лет, скончалась императрица Анна Иоанновна. Казалось, княжна Юсупова могла рассчитывать на немедленное прощение, но оно не последовало ни при Анне Леопольдовне, ни при Елизавете Петровне. Удивительно, но «дщерь Петрова», о которой Прасковья отзывалась едва ли не как о подруге, и не подумала даровать пленнице свободу. Почему?
Ответ на этот вопрос и раскрывает главную тайну княжны Прасковьи, а именно: что послужило причиной ее первого заточения? Скорее всего, на несчастную донесли, и донес не кто иной, как ее старший брат Борис, люто ненавидевший сестру и жаждавший заполучить все отцовские вотчины. Князь Борис Григорьевич Юсупов прекрасно устроился при Анне Иоанновне, а при Елизавете Петровне и вовсе вошел в фавор. Этим и объясняется тот факт, что царица Елизавета не помиловала княжну…
В сентябре 1742 года пожар испепелил большую часть построек Введенского монастыря. Сестер-инокинь перевели в поселение Теченское Сибирской губернии. Здесь Прокла и продолжила влачить свое безрадостное существование.
Несчастная инокиня почила в 1762 году, так и не сумев вернуть себе имя, волю и права урожденной княжны Юсуповой…
