Дарья Власова стояла перед столом, прижимая к себе младшего, трёхлетнего, сопливого, с цыпками на руках. Старшие дети жались у двери, двумя бледными тенями.
Дьяк поднял глаза, оглядел бабу с ног до головы: лапти разбитые, подол понёвы в грязи, платок выцвел до цвета золы.
— Кто такова, назовись? — приказал дьяк и обмакнул перо в чернильницу, приготовившись писать.
— Солдатка я, Дарья Власова.
— Солдатка, — повторил чиновник, записывая, и в этом слове было всё: и презрение, и жалость, и привычная скука человека, который каждый день видит горе, но давно перестал его замечать. — Муж твой в рекрутах?
— В рекрутах, батюшка. Помещик отдамши, а меня отпустил на волю, для того, что я стала солдатская жена, и держать меня у себя мурза оной не стал, — женщина говорила быстро, глотая слова, боясь, что её перебьют…
Дарья родилась в вотчине помещика, которого дворовые звали «мурза» — татарская кровь в нём была ещё от касимовских ханов, но нрав у барина был уже свой, русский, помещичий. Крут был барин, на расправу скор, до наживы жаден, до последней нитки своих людишек обирал, выжимал все соки.
Мать Дарьи была дворовой, работала в усадьбе от зари до зари, отца она не помнила, умер от горячки, когда девочке не было и пяти, а с семи лет Дарья мотала пряжу в людской, с десяти уже — топила печи, мела полы, носила воду прачкам. А уж дальше — стала она взрослой «девкой» — вся работа — её. Грамоте Дашку не учили: зачем дворовой девке буквы? Пустое то.
В девятнадцать лет Дарью барин разрешил замуж выдать, за Фёдора, крепостного из той же деревни. Свадьбу играли в барском сарае, пили под нехитрое крестьянское угощение, и никто не спрашивал, любят ли молодые друг друга. Барин разрешил, мать сладила, они и потопали под венец. Любить-то было и некогда, работать надо было, а любовь она — для бар, для праздных людей. Любить права не имела даже дочка барская, на коленях молила, не выдавать её за соседского помещика, да не послушал батюшка дочь, замужем теперь тоже мается.
— Бабья доля — известная, — напутствовала мать Дашку. — Мужу и барину не перечь.
Родились у Дарьи с Фёдором дети, один за другим — трое, новые крепостные своего «мурзы». Фёдор работал в поле, Дарья — где скажут. Жили в курной избе, топили по-чёрному, дым выедал глаза, но всё-таки это был свой угол, своя семья, своя, пусть и горькая, жизнь. Дашка даже и не задумывалась о том, счастлива ли она? Наверное, счастлива, хлеб они ели свой, Фёдор и колотил её редко, и жалел — когда после первых родов оправиться не могла, разрешил не вставать два дня — свекровку в избе управляться позвал.
А потом пришла рекрутчина. Дарья бежала по селу, задыхаясь, муж стоял у конюшни, ничего ещё не зная.
— Барин… барин тебя в рекруты отдаёт. Сказывал староста, — выдохнула Дарья.
В рекруты в те времена забирали бессрочно — «доколе силы и здоровье позволят», формула, придуманная Петром и означавшая на деле пожизненное выбытие из дома. Только в 1793 году Екатерина II впервые ограничит службу двадцатью пятью годами. Четверть века в походах, лазаретах и гарнизонной духоте — кто доживал, приходил стариком, в собственной деревне его мало кто и помнил.
Дальше сроки поползли вниз, но медленно. В 1834 году Николай I сократил непрерывную службу до двадцати лет, а оставшиеся пять отправил солдата в «бессрочный отпуск» — запас, откуда в любой момент служивого могли вернуть под ружьё. После Крымской войны сроки ещё вниз поползли, но только в 1874 году, реформой Милютина, рекрутчину сменила всеобщая воинская повинность: шесть лет действительной службы, девять лет в запасе — для всех сословий, без выкупа и без жребия.
Но для Дарьи и Фёдора в 1731 году рекрутчина была как могила… Бабы голосили по мужьям, угодившим в солдаты, как по покойникам, похороны без гроба, да и только. Казна за рекрута давала зачётную квитанцию помещику, сдавшему в солдаты мужика без очереди. Квитанция эта была товаром: богатая семья, чья очередь подошла, покупала её у помещика, чтобы откупиться от солдатчины. Цена доходила до тысячи рублей и выше.
Однако помещики неохотно отдавали в рекруты крепких работников — разоришься так, в армию мужиков поставляя. Обычно норовили сдать в солдаты бобыля, нерадивого работника, пьяницу или бузотёра, от которого в хозяйстве одни хлопоты. Но иной раз ради торговли квитанциями сдавали любых.
Жена рекрута звалась солдаткой, так же баба жала в поле рожь, носила вёдра на коромысле, топила печь, только помещику она как бы уже не принадлежала, а крестьянская община за неё и её детей не несла ответственности. По бумагам она — «жена солдата». А по жизни — разновидность вдовы, только хуже. У вдовы муж мёртвый и есть определённость. У солдатки муж живой, но как бы и нет его.
Вдове можно было, выждав приличный срок, выйти замуж снова. Солдатке нельзя, пока она не держала в руках бумагу о том, что муж убит. Шла такая бумага иной раз дольше, чем человек успевал прожить. Некоторые солдатки не выдерживали одиночества и голодной жизни без мужика, без хозяина: сходились с другими, если муж возвращался, дело доходило до церковного суда, судили несчастную бабу за «незаконное сожительство», а ей к тому времени могло уже и шесть десятков лет стукнуть, дети от нового мужа выросли, внуки народились.
Дашка хотела было уйти к мужу. По правилам это было можно: жена солдата имела право жить при муже, возле полка. Но между правилами и жизнью лежали сотни вёрст разбитых дорог, неизвестность — жив ли муж. А ещё были нужны деньги на обустройство с детьми на новом месте, да пропуск, который без подписи мужа не выдали бабе.
Большинство женщин так никуда и не уходили. Жили стиркой, штопкой, жатвой, подёнщиной. Если и этого не находилось — оставалась церковная паперть или место потемнее.
Солдатские жёны считались лично свободными от крепостной зависимости, но свобода эта была издевательством: свобода без земли, без дома, без хлеба. Солдатка числилась за военным ведомством как придаток к мужу. Если муж служил в полевом полку, а она оставалась в деревне, государство до 1760-х вообще ничего для неё не делало.
Если солдатка шла за мужем к полку, ей полагалось квартирное и пищевое довольствие, как члену солдатской семьи. Жену считали за одного солдата, трёх дочерей — тоже за одного. Довольствие было мизерным, рассчитанным на то, что семья найдёт дополнительные источники пропитания: помощь родни или заработок самой жены. Для Дарьи в 1731 году не существовало ни пенсии, ни пособия, ни пайка.
А однажды барин позвал Дарью к себе. Мурза сидел в кресле, вертел в пальцах серебряную табакерку.
— Ну что, Дарья? — сказал. — Муж твой теперь солдат. Держать тебя при себе мне не с руки. Иди на все четыре стороны.
Подкосились у Дашутки ноги.
— Как же так, батюшка… А дети? Куда я с ними?
— Куда хочешь. Ты вольная, — развёл барин руками.
По закону «мурза» был обязан дать Дарье Власовой бумагу, отпускное письмо, но ничего этого женщина не знала, а барин ничего не дал, повелел освободить избу и выставил за порог, как приблудную кошку. Таких, как Дашка, бродивших по Руси без бумаги, ловили как беглых, били кнутом, возвращали туда, откуда они бежали, или отправляли в Сибирь. Солдатка с детьми была обузой для всех, её и гнали отовсюду.
Дети солдаток делили судьбу матерей. Мальчиков, если везло, отдавали в гарнизонные школы — с малолетства в казарму, учиться маршировать и умирать за отечество. Девочки шли в приживалки, в няньки, в кухарки или в солдатки, как мать. Тех, кого матери не могли содержать, отдавали помещикам или на фабрики.
Дарья просила милостыню, «христарадничала». Кто-то давал корку, кто-то — тумак. Ночевали в стогах, в банях у добрых людей. Добрела солдатка до помещика Такшенкова, ему нужны были рабочие руки. Полтора года Дарья Власова спину гнула: стирала, стряпала, убирала, ходила за скотиной. Дети помогали: старший носил воду, средний собирал щепки. Постные щи на столе, пустая каша, по праздникам — пирог с капустой, вот и весь «зажиток» солдатской жены.
А потом Такшенков продал их, как продают корову или мешок муки. Дарью с детьми погнали на новое место. Женщина кричала, что она вольная, что муж её в солдатах, что барин отпустил её, но кто же поверит бабе, если нет бумаги? Этак и каждая себя вольной объявит!
Дарья от нового хозяина убежала, по морозу, с детьми. Шла в Москву, сказывали умные люди, что там есть суд и правда. В окрестностях Москвы их и поймали…
— Беглым полагается кнут, или не знала? — сказал дьяк, не отрываясь от бумаги. — Почему бежала?
— Потому что не крепостная я. Солдатка.
— Ладно, — помолчав, сказал дьяк. — Напишу, что явилась ты с повинной, да не спорь, твою же спину от кнута спасаю, дурная ты баба.
Дело Дарьи Власовой тянулось долго. Сыскной приказ разбирался: кто такая, чья, почему без бумаги. Муж Дашутки, Фёдор, где-то стрелял в турок или шведов. Не ведал служивый, что жена его сидит в холодной, а дети просят милостыню на паперти.
Чем кончилось дело Дарьи — неизвестно, затерялась ещё одна судьба в архивах Российского сыска. Тяжела была рекрутчина для мужика, горька доля вечного солдата. Но и у солдатки судьба была не слаще.
