Рассматривать простыни поутру готовились и мать новобрачной, и сваха, и родня жениха. Как бы ни были хмельны гости — это самая главная часть, её не пропускали.
Гости, нисколько не смущаясь будущего таинства, толпились у двери, свахи перешёптывались, хмельной дружка отпускал солёные шуточки. Свеча в руке матери горела неровно, отбрасывая на бревенчатую стену чудовищные тени.
Молодые, совсем ещё дети по нынешним меркам — ему шестнадцать, ей всего четырнадцать, — сидели на краю дощатого ложа, застеленного приданым невесты: домоткаными сенниками и шерстяными одеялами.
Если завтра на простыне не доказательств того, что невеста вошла в дом «чистой» — горе ей. Тогда — позор, изгнание, река с камнем на шее. Мать бесшумно поставила плошку с курицей и краюхой хлеба — символы будущего плодородия, поцеловала дочь в холодный лоб и вышла, задвинув тяжёлую щеколду.
Так на Руси, от седой языческой древности до блеска императорского Петербурга, начиналась первая брачная ночь — жестокая, полная суеверий и регламентации, но при этом составлявшая святая святых любого свадебного ритуала.
Языческое брачное ложе
До Крещения Руси никакого особого церемониала бракосочетания, по сути, не существовало, летописец Нестор с осуждением отзывался о «зверином образе жизни» некоторых племен, где позволялось многоженство, а невест попросту умыкали у воды. Иногда, правда, по предварительному сговору молодых, но бывало и насильно.
«И браки у них не бывали, но умыкали девиц у воды», — с горечью писал монах в «Повести временных лет». Однако умыкание было лишь грубой формой начала союза; гораздо сложнее и страшнее обстояло дело с самой первой брачной ночью. Брак считался заключённым с момента фактического действа — первой брачной ночи и начала сожительства.
В языческом сознании восточных славян это было подчинено магии плодородия и смыслу выживания рода. Целью союза мужчины и женщины была не любовь, а рождение здорового потомства, а потому ложе новобрачных превращалось в алтарь, где приносились жертвы высшим покровителям.
Подготовка начиналась задолго до захода солнца. Место для действа выбирали не в тёплой избе, а в особом ритуальном пространстве — в нетопленой бане или в подклети (нижнем, холодном этаже хором), куда, как верили, не проникают злые духи, зато проникает сила земли-матушки.
На ложе для молодых клали снопы ржи или овса, чтобы будущие дети родились здоровыми и сильными, разбрасывали хмель — символ плодовитости. Снопы застилали домоткаными покрывалами из приданого невесты, сшитыми из льна. Лишь много столетий спустя, в христианскую эпоху, эти покрывала приобретут символическое значение и непременно станут белыми.
Если же соитие не состоялось, брак мог быть признан недействительным. Девушку возвращали родственникам, а жених искал другую невесту. Но для девицы, взятой из дома, а потом возвращённой, это было позором, и трудно было потом найти девушке нового жениха.
От Крещения Руси до «Домостроя»
Летописи донесли до нас удивительную картину: в XI–XII веках венчание воспринималось простым людом как привилегия, доступная лишь князьям и боярам, об этом писал Николай Михайлович Гальковский, известный российский и советский филолог-славист. Для крестьянина брак оставался фактическим сожительством, освящённым лишь обычаем.
Уже к концу XII века, как свидетельствуют источники, княжеские свадьбы стали обставляться с необыкновенной торжественностью. Для княжеской или боярской первой брачной ночи отводили особое помещение — «сенник», обставленный со славянской щедростью вперемешку с христианскими символами.
К периоду правления великих князей Ивана III и Василия III сложилась традиция: в центре опочивальни, где предстояло провести ночь молодым, на деревянный помост укладывали 27 ржаных снопов, символизировавших плодородие и достаток. Сверху стелили ковры, а затем уже перины из приданого невесты. По четырём углам сенника воткнуты были стрелы, на каждую вешали по паре соболей, а иногда и по калачу — так древняя магия охотников соединялась с магией хлеборобов.
В изголовье ложе непременно устанавливали иконы, а рядом ставили кадку с пшеницей, в которую втыкали венчальные свечи, которые должны были гореть всю ночь, отпугивая нечистую силу, которую боялись на Руси и через тысячу лет после крещения.
Свадебный поезд был длинным и подчинялся своим законам: постель несли отдельно, в санях, накрытых ковром и охраняемых вооружённой стражей. Поезжане были разодеты в шитые золотом одежды, а на облучке саней стоял постельничий из старших бояр.
Кстати, в провинции ещё в последней четверти XX века отголоски древних традиций были живы: торжественный перевоз постели в дом жениха, а при застилании ложа, к которому допускались только очень близкие женщины, особенно следили, чтобы никто не воткнул иголку — сглаза боялись, автор несколько раз при подобных свадьбах присутствовала.
Разувание и конь под окнами
Перед тем как лечь в постель, молодая княгиня должна была разуть мужа. Ещё в конце X века Рогнеда, отказывая Владимиру Святославичу, выкрикнула: «Не хочу разути робичича!», чем оскорбила его незнатное происхождение. Спустя шесть веков, в начале XVI, обычай оставался живым: как рассказывал посол Герберштейн, побывавший в Москве, невеста по-прежнему снимала с мужа сапоги, а муж слегка бил её плёткой, символически принимая власть над девушкой от её отца.
Когда же наступал час идти ко сну, действо приобретало откровенно языческие черты. У дверей сенника оставался постельничий — доверенный человек, который должен был не только охранять покой государя, но и засвидетельствовать свершившееся.
Самым удивительным был обычай, зафиксированный в описаниях великокняжеской свадьбы: под окнами спальни привязывали жеребцов и кобылиц: «И жеребцы в те поры, смотря на кобылы, ржут». Эта грубая животная страсть должна была, по замыслу устроителей, распалить в новобрачных то же огненное желание.
На великокняжеской свадьбе постельничий садился на лошадь жениха и всю ночь ездил с обнажённой саблей, оберегая новобрачных от злых чар и недобрых людей. Всадник с оружием под окнами спальни — вот вам и ночная стража, и магический круг, и демонстрация военной мощи княжеского дома. Но, честно говоря, для разжигания страсти — так себе способ.
Свидетельницы
Утром молодых положено было «будить». Для этого в стену сенника швыряли и со звоном разбивали пустые горшки. Зачем? Если горшок разлетался на мелкие черепки, это было знаком радости: считалось, что невеста была «цельной» и до свадьбы сохранила «честь», а в эту брачную ночь «разбилась». Родственники и гости начинали ликовать. Нужно ли говорить, что на значимых свадьбах горшки «бились» преотлично, иначе можно было бы и лишиться головы.
После побудки жених отправлялся «в мыльню», сопровождали его не слуги, а знатные особы, которым доверяли высокую честь «колпак держать, с князем в мыльне мыться и у постели с князем спать».
Пока муж парился, к молодой жене входили «ближние боярыни». Их задача была двояка: во-первых, осмотреть простыню, подтвердив тем самым целомудрие невесты, а во-вторых — удостовериться, что брак состоялся физически. Если всё проходило благополучно, дружку посылали к тестю и тёще с доброй вестью.
За эту весть полагался щедрый подарок — ковш или чарочка, а для свахи — шИринка, расшитое полотенце. После этого продолжали пир, полагая, что теперь династия продолжится.
Традиции и отголоски
Романовский «Домострой», конечно, строго регламентировал даже супружеские отношения; на свадьбах знати стало меньше пережитков языческих времён, хотя они и не ушли окончательно.
В крестьянской же среде языческие обряды держались прочно. В XIX веке этнографы записывали обычаи, которые почти не изменились со времён раннего Средневековья. Место для первой ночи — неотапливаемая часть избы, клеть или баня. Постель стелили свахи: на дно клали ржаные снопы, сверху — перины из приданого невесты, на них — простыню.
Под кровать помещали сковородник или кочергу — чтобы отогнать злых духов. По углам — можжевеловые ветки. За дверью ставили «постельничего» или дружку с обнажённой саблей — якобы для защиты от колдовства.
Перед тем как лечь, молодые должны были съесть курицу и хлеб, символизировавшие сытость и плодородие. Затем невеста, следуя древнему ритуалу покорности, снимала с мужа сапоги и просила (!) разрешения лечь рядом.
Экзамен на целомудрие
Наутро, едва рассветало, мать жениха, свахи, иногда и отец входили в опочивальню, чтобы осмотреть простыню. Характерные пятна служили неоспоримым доказательством девственности невесты.
Простыню торжественно вывешивали на всеобщее обозрение или демонстрировали гостям за столом. В некоторых местностях (например, в Ярославской губернии, по записям этнографа Забелина) жених платил тёще символический выкуп за «честь» — от пяти до пятнадцати рублей. Впрочем, было и послабление: жениху позволялось привязать к оставшейся белой простыне алую ленту, дескать, не в претензиях.
Если же пятен не было, ленту муж не привязал, начинался позор. Невесту объявляли «опороченной», то есть лишившейся невинности до свадьбы, могли отправить обратно к родителям с требованием вернуть приданое. Сам же брак при этом расторгался редко, но репутация женщины была уничтожена на всю жизнь.
Муж имел право жестоко обращаться с ней, а родственники — издеваться и попрекать. В судебной практике XVII века сохранились челобитные о расторжении брака по причине «невестиной нецеломудренности», хотя церковь расторгать брак не спешила.
Что касается мужской несостоятельности — если по каким-то причинам (молодость, робость, болезнь, хмель) жених не смог выполнить свой долг, то вину тоже часто возлагали на невесту, обвиняли в том, что она «не умела приласкать» или «обладала дурным глазом».
Царская трагедия
Под занавес существования Российской империи случилась история, показывающая полный распад старых ритуалов. Великая княгиня Ольга Александровна, сестра Николая II, в 1901 году по настоянию семьи вышла замуж за принца Петра Ольденбургского.
Свадьба была пышной, по всем правилам, но брачная ночь обернулась катастрофой: принц, человек немолодой, флегматичный и, как позже выяснилось, совершенно равнодушный к женщинам, просто не пришёл в спальню, а провёл ночь за картами в своей гостиной.
Ольга Александровна в своих мемуарах «25 глав моей жизни» вспоминала: «Я сидела одна, одетая в подвенечное, и плакала. Мне было стыдно и страшно. Я не понимала, что происходит». Более пятнадцати лет этот брак оставался фиктивным. В 1916 году Ольга добилась развода — случай неслыханный для императорской фамилии.
Данный эпизод ценен ещё и тем, что личная жизнь монархов была уже очень закрытой от посторонних информацией: «побудки» и кони под окнами давно канули в Лету.
Ритуалы умирали медленно, они не подчинились ни проповедям священников, ни петровским указам, цепляясь за ржаные снопы, за кочерги под кроватью, за простынь «с доказательствами». Двадцатый век смел всё и брачная ночь окончательно превратилась в личное дело двоих.
