Евфимия просмотрела в зеркало — и закричала так, что слышно было на соседней улице. На бедняжку смотрело чудовище. Чудовище, которым Евфимии теперь предстояло быть…
Появилась она на свет в Сызрани, что на Волге, в 1881-м, однако в городских книгах записи о её рождении не значится. Виной тому — её батька, крестьянин Кузьма Алексеевич Гусев: в мещанское сословие его причислили уже после того, как дочка народилась. Получив наконец бумаги, Гусев приписался к Покровской церкви, где младенца и окрестили. Нарекли Хионией — в честь мученицы солунской, что пострадала за веру в IV веке.
Правда, дома чудное греческое имя не прижилось — язык ломать не хотели, а звали девчонку попросту, Евфимией.
Гусевы слыли семьей богобоязненной, но без фанатизма. Кузьма Алексеевич и чарку мог опрокинуть, и пост нарушить, и супругу Марфу Петровну походя взгреть. Всякое в избе случалось.
В 1894-м грянула беда: у тринадцатилетней Хионии внезапно нос провалился: в зеркале девочка себя не узнала. Брат Андрей потом твердил, будто это наследственный сифилис от бабки передался.
Как бы то ни было, но от миловидности Евфимии не осталось и следа.
Жизнь Евфимии тут же покатилась под откос. О завидном замужестве нечего было и мечтать, и на люди без нужды не показывалась — только насмешки да любопытные взгляды.
Спасалась девочка в вере. Была она набожна не по годам, сама грамоте выучилась, одолела Священное писание, Псалтирь и жития угодников.
В 1899-м старшая сестра Хионии, Прасковья, вышла замуж за царицынского мещанина Григория Завороткова и забрала родню с собой. В доме зятя восемнадцатилетняя Хиония, чтобы даром хлеб не есть, устроилась шапки шить на продажу.
Текла жизнь небогато, но и не бедно — как у всех царицынских мещан. Одно лишь огорчало: на улице дразнили «безносой», да только она уже привыкла, стерпелась и не шибко горевала.
В 1908-м в Царицын прибыл иеромонах-черносотенец Илиодор (в миру — Сергей Михайлович Труфанов), друг и ставленник самого Григория Распутина.
Илиодор был фигурой заметной: крыл почём зря магометан и лютеран, корил купцов-мироедов, поносил интеллигенцию, журналистов и театралов. Льва Толстого объявил своим личным врагом, величая «духовным разбойником» и «яснополянским бесом». При этом сам оратор не стеснялся в крепком слове, оправдываясь юродством, — дескать, дуракам всё простительно.
В Царицын иеромонаха направил лично Григорий Распутин заведовать архиерейским подворьем, которое при нём перестроили в мужской Свято-Духов монастырь.
Илиодор толковал проповеди прямо на площади перед обителью, и молва о подвижнике разнеслась вширь — толпы богомольцев стекались послушать его. Многие брались за труды безвозмездно, и вскорости монастырь оброс настоящей крепостью с кирпичными подземельями. Илиодор наставлял, что всё это — на случай борьбы с «погибающим миром».
Опекаемый саратовским епископом Гермогеном, иеромонах ощутил силу и уже не столь почтительно отзывался на проповедях о своем благодетеле Распутине.
Мещанин Григорий Заворотков доводился Труфанову старым знакомым, и поначалу Илиодор обосновался в его доме. Там-то Евфимия и свела знакомство с проповедником, а вскоре стала его духовной дочерью.
Илиодор разглядел в ней истинную веру, фанатизм и готовность претерпеть за Христа. К тому же — девушка безносая, ни мужа ей, ни ребятишек, одно лишь страдание. Такие люди всегда были проповеднику интересны — он любил окружать себя убогими, юродивыми и всякими захожими странниками.
Позднее Илиодор перебрался в частную православную общину Натальи Толмачевой, что стояла как раз напротив дома Заворотковых. По его просьбе Толмачева взяла Хионию личной келейницей — попросту служанкой. Именно в общине и начала проступать душевная хворь Хионии:
«Хиония Гусева была набожна до помешательства. Однажды уверяла, что Илиодор приедет в дом Толмачевой на паре лошадей, запряжённых в автомобиль. Зажгла все лампадки, а ночью будила хозяек встречать батюшку. В другой раз гнала из избы Марию Завороткову, крича, что в ней бес сидит».
В Царицыне пристальное внимание Илиодора к безносой келейнице не осталось тайной. Пошли недобрые слухи, будто иеромонах держит её для плотских утех. Принялись копаться и в Хионином прошлом.
Шептались, что беда приключилась с ней не в тринадцать, а позже, и в семнадцать лет она якобы угодила в «яму». Гусева мучительно переживала эти толки, клялась, что «чиста», и ни о какой «яме» слыхом не слыхивала.
В 1912-м Илиодор поссорился с Распутиным насмерть. Честолюбивый иеромонах, видно, завидовал близости «старца» к царской семье. Ссора вышла боком: Синод расстриг его и выгнал из Свято-Духовой обители.
Лишённый сана, Труфанов разочаровался в православии и осел под своей фамилией на хуторе Большой, возле станицы Мариинской.
Хиония как минимум дважды навещала его. Сергей-Илиодор в беседах с духовной дочерью не жалел красок для своего обидчика:
«Он величал Распутина лжепророком и развратником. Эти речи глубоко запали в душу испытуемой. Ей чудилось, будто неправда залила всю землю. Она забросила церковь, посты и молитвы. А однажды, прочтя статью про Распутина, решила отомстить — за Илиодора, за всех оскорблённых и обманутых».
Для Илиодора эти беседы были исповедью, способом вылить горечь. Позже он вспоминал, как Гусева откликалась на его речи:
«Бывало, перебивает и кипит: «Дорогой батюшка! Да Гришка — и есть дьявол. Заколю его, как пророк Илья заколол четырёхсот пятидесяти лжепророков Вааловых! А Распутин ещё тех хуже»».
Илиодор только посмеивался. Где уж безносой бедняжке добраться до самого всесильного старца, да ещё и заколоть его! Он не принимал её угроз всерьёз. А зря!
В июне 1914-го Хиония Гусева купила за три рубля на царицынском толчке кинжал у «какого-то черкеса или армянина» и двинула в Тобольскую губернию.
16 июня она прибыла в Покровское — родовое гнездо Распутина. Григорий Ефимыч как раз отлёживался дома после петербургской жизни да принимал знатных поклонниц.
Гусева сняла угол у одной старухи и несколько дней следила за распутинским домом. А 29 июня решила, что час настал. Позже на допросе она показала:
«Вчера после обеда увидела Григория Распутина: он шёл к себе, я встретила его у ворот. Под шалью прятала кинжал. Не поклонилась. Ударила его этим кинжалом в живот, он отбежал. Я кинулась за ним, хотела добить, но он схватил валявшуюся оглоблю и огрел меня по голове — я тут же рухнула наземь».
Так бесславно закончилось покушение на «старца». Прохожие скрутили Гусеву и поволокли в околоток. В полиции она во всём созналась и горько сожалела, что не довела дело до конца.
«К чему губить красивых женщин, у которых вся жизнь впереди? Я — убогая, никому не нужная. Я одна и предам его казни».
Из Тобольска её отправили в Томск, на освидетельствование в окружную лечебницу для душевнобольных.
Доктора явного безумия не нашли, но отметили сильное возбуждение на религиозно-нравственные темы, способное перерасти в «патологический аффект». Решили оставить Гусеву в Томской лечебнице.
В больнице она провела больше двух лет. Врач А. Иванов писал:
«Испытуемая охотно рассказывает о своём поступке, заметно рисуется и бравирует. Вырываются слова, что она теперь «герой на всю Россию». Любит собирать вокруг себя слушателей из больных, играет первую роль, хлопочет за других. В разговоре и повадках — кокетство и манерничанье».
Иванов полагал, что из-за «физического недостатка» покушение на Распутина стало для женщины поводом для гордости, способом перекрыть свой внешний порок «великим делом». Врач считал её здоровой, однако суд упорно признавал Гусеву душевнобольной.
27 марта 1917-го, меньше чем через месяц после Февральской революции, министр юстиции Александр Керенский — заклятый враг Распутина — распорядился выпустить Хионию на свободу.
Гусева получила волю, но не знала, куда податься. Возвращаться в Царицын к родичам не хотелось, а духовный отец Илиодор уже успел сбежать в Америку.
Дальнейший след женщины, чуть не прикончившей самого Распутина, затерялся в истории — неизвестна даже дата её смерти.
Зато известно, что 29 июня 1919 года на паперти храма Христа Спасителя ножом ранили Патриарха Тихона. Нападение совершила родная сестра Хионии — Пелагея Гусева. Суд счёл её невменяемой и упёк в лечебницу. Вероятно, сестра вдохновилась примером знаменитой родственницы…
