В начале нулевых поэтесса Татьяна Кузовлева приехала в больницу забирать свою давнюю подругу Римму Казакову после операции. Открывает дверь палаты — и застывает на пороге. На койке, сгорбившись в больничном халатике, сидит Римма Федоровна и рыдает в три ручья.
Оказалось, что за пару часов до выписки в палату позвонил её единственный сын, прозаик Егор Радов. Позвонил и абсолютно спокойно произнес:
— Мам, я сегодня проснулся в обнимку с трупом.
Ночью у его третьей жены, Таисии, во сне остановилось сердце. И разгребать этот кошмар — общаться с милицией, организовывать похороны, а главное, в тысячный раз вытаскивать сорокалетнего сына из очередной беды — снова предстояло ей. Пожилой матери с незажившими хирургическими швами.
Из каждого радиоприемника звучали песни на её стихотворения: «Ты меня любишь, лепишь, творишь, малюешь» или «Мадонна». Можно было подумать, что Казакова живёт на широкую ногу, в счастье, о котором другим можно только мечтать.
В конце концов, авторские отчисления за её хиты капали с каждого ресторанного исполнения от Калининграда до Владивостока. По советским, да и по российским меркам это были огромные деньги.
Но ведь не зря говорят, что за деньги счастья не купишь.
Её сын Егор был невероятно одаренным парнем. Выпускник Литинститута, яркий писатель, один из зачинателей русского постмодернизма. Но вместе с литературным даром в нём уживался прожорливый демон зависимости. Запрещённые вещества и алкоголь выжигали его изнутри, превращая жизнь матери в бесконечную пытку.
Жить под одной крышей с сыном Римма Федоровна не могла: во время своих ломок и запоев он становился неуправляемым и агрессивным. Казаковой приходилось вызванивать знакомых, чтобы те срочно приехали и утихомирили здорового мужика, теряющего человеческий облик.
Все её огромные гонорары уходили на непутёвого сына.
Однажды та же Татьяна Кузовлева по просьбе Риммы поехала отвезти Егору стопку купюр на продукты и в целом на жизнь. В дверях гостью встретил бледный, помятый сорокалетний «мальчик», с трудом удерживающий равновесие.
Он виновато улыбнулся и провел приятельницу матери вглубь квартиры. Недавно отремонтированная Казаковой квартира выглядела так, будто там разорвался артиллерийский снаряд. На кухне невозможно было найти свободного пятачка, чтобы просто поставить сумки. Кузовлева молча отдала деньги и пулей выскочила на лестничную клетку — с гирей на сердце.
Римма Федоровна платила. За всё и всегда. За элитные реабилитационные центры, откуда Егор сбегал при первой возможности. За его карточные долги. За разборки с кредиторами.
Она бралась за любую стихотворную халтуру, писала тексты на заказ для кого угодно, моталась по корпоративам, выступала в домах культуры. Интеллигентная поэтесса превратилась в спасательный круг для сына. Потому что знала: если она остановится — Егор погибнет.
Однажды Римма Казакова вернулась с очередного творческого вечера чуть раньше, чем планировала. В прихожей небрежно валялись две пары стоптанных кроссовок. Поэтесса, не снимая пальто, прошла по коридору, толкнула приоткрытую кухонную дверь и оцепенела на пороге. Над газовой плитой, подсвеченной чахлой желтоватой лампочкой, склонились двое.
Её блестящий, невероятно талантливый сын Егор и его молодая жена Наташа. В руках у невестки дрожала закопченная над конфоркой столовая ложка с мутной коричневой жижей. А в воздухе висел какой-то уксусно-кислый смрад. Егор деловито набирал варево в пластиковый шприц. Мать стояла в метре от них, но они её даже не замечали. Их богом, царем и смыслом существования в ту секунду был миллилитр грязного раствора.
К этому моменту Римма Федоровна уже усвоила: спасать мужчин — её персональный крест. Всё началось задолго до проклятых девяностых, ещё в начале благополучных шестидесятых. Тогда молодая Римма встретила писателя-фронтовика Георгия Радова. Он работал в «Литературной газете», обладал сложным характером и был старше её на целых семнадцать лет.
Когда Радов сделал ей предложение, Римма сначала рассмеялась ему в лицо. Какой брак? Он даже не развелся с первой женой, жил на чемоданах и славился весьма дурной репутацией. Но Георгий не собирался так легко сдаваться: он ежедневно дарил ей цветы, брал напором и своей мужской харизмой.
И в итоге они поженились. В 1962 году родился Егор. А дальше семейная лодка на полном ходу влетела в бетонную опору бытового алкоголизма. Радов-старший пил много, часто до белой горячки. Незажившие фронтовые травмы, обиды на партийное руководство, творческие кризисы — всё это регулярно топилось в граненых стаканах.
В моменты запоев Георгий терял человеческий облик, мог запросто поднять руку на жену. Римма терпела, таскала мужа по врачам, вытаскивала из многодневных загулов, писала оправдательные письма его руководителям, но в итоге сдалась. Забрав маленького сына, она подала на развод.
А сын тем временем рос литературным вундеркиндом. И это отнюдь не преувеличение — в пятнадцать лет его ироничный рассказ напечатал культовый журнал «Юность». Дальше был Литературный институт имени Горького, срочная служба в рядах Советской армии и оглушительная слава в перестроечной Москве. Его нетипичные романы «Змеесос» и «69» зачитывали до дыр и передавали из рук в руки.
Только вот топливом для этого интеллектуального костра служила химия. Егор открыто заявлял журналистам, что искусство — другая вселенная, а чтобы в эту другую вселенную попасть — нужно как-то расширить сознание. Сначала он «расширял сознание» при помощи легких, аптечных веществ. А к началу девяностых на его венах появились первые следы от уколов.
Первая жена Егора, замечательная рок-певица Умка (Анна Герасимова), подарившая Казаковой внука Лешу, быстро поняла, к чему идет дело, и ушла, отказавшись участвовать в этом затяжном прыжке в бездну. Второй супругой стала та самая Наташа с закопченной ложкой на кухне.
С появлением следов от уколов на венах Егора, существование Риммы Казаковой превратилось в ежедневную шизофреническую пытку. Днем она заседала в жюри престижных поэтических конкурсов, руководила секциями в Союзе писателей, давала телевизионные интервью о высоком. Вечером ехала на студию звукозаписи к Игорю Крутому или Александру Серову.
В спорткомплексе «Олимпийский» огромная толпа напевала «Ты меня любишь, лепишь, творишь, малюешь…». А автор этих строк в это же самое время сидела в вип-ложе и до белых костяшек сжимала в кармане пейджер, ожидая хоть какого-то сообщения от сына — лишь бы знать, что он всё ещё жив. А по ночам поэтесса бегала по злачным московским притонам, распугивая криминальных барыг, чтобы вытащить единственного ребенка из очередной передозировки.
Где-то на фоне этой многолетней трагедии Казакова предприняла отчаянную попытку выстроить собственное женское счастье. Она вышла замуж во второй раз. Её избранником стал врач-стоматолог Валерий Заев, к которому она однажды пришла на прием.
Он был младше на одиннадцать лет. Но и здесь поэтессу ждало фиаско. Супруга раздражала её всесоюзная популярность, её вечные гастроли, а главное — её нерешаемые, выматывающие проблемы с сыном. Стоматолог начал в открытую изменять, и брак ожидаемо развалился. Римма Федоровна вновь осталась совсем одна.
Как-то поэтесса оказалась в больнице из-за проблем с сердцем. Удивительно, но в этот период сын преобразился и каждый день приходил к ней абсолютно трезвый. Она-то думала, что Егор наконец навёл порядок в своей голове, бросил дурную привычку. Но стоило Казаковой выписаться, как он снова сорвался. И эта доза оказалась слишком большой даже для его привыкшего организма.
Зимней ночью он вышел на улицу, сделал несколько шагов, потерял сознание и упал в сугроб. Если бы случайные прохожие не заметили торчащие из снега ботинки и не вызвали скорую, история писателя Радова закончилась бы прямо там. Бригада прибывших врачей сотворила чудо — запустила почти остановившееся сердце, отогрела ледяное тело, вернула с того света.
Казакова дежурила под дверями реанимации, постаревшая за одну ночь на десять лет. И тут в больничном коридоре нарисовалась невестка Наташа. Жена принесла мужу передачку. В мятом пакете, аккуратно спрятанный между зелеными яблоками и пачками сока, лежал неприметный пакетик с бежевым порошком — чтобы снять грядущую ломку.
— Пошла вон отсюда, — прошипела Римма Федоровна, загораживая грудью дверь в палату.
— Римма Федоровна, ему же физически больно, вы не можете этого понять! — отвечала невестка, пытаясь оттолкнуть пожилую женщину от дверного косяка.
— Пошла вон!
Охрана по просьбе Казаковой вывела Наташу на мороз. Выписавшись из клиники, Егор принял сторону матери и порвал с женой. А через несколько недель тридцатилетняя Наташа открыла окно своей квартиры и сделала шаг вниз. Насмерть. У них осталась маленькая дочь Маша, заботы о которой, конечно же, немедленно легли на плечи Риммы Федоровны.
После этого несчастья Егор сорвался опять. Казакова перепробовала все доступные средства, пытаясь его вылечить: гипноз, экспериментальные кодировки, закрытые реабилитационные центры, принудительную изоляцию в деревенской глуши. Ничего не давало результата.
Отчаявшись, она пошла на радикальный шаг. В конце девяностых она нашла специалиста, доктора Зобина, который практиковал необычный метод кодировки. Суть заключалась в точечном хирургическом вмешательстве — пациенту блокировали мозговые рецепторы, отвечающие за формирование зависимости и получение кайфа от опиатов.
Врач предупредил мать и сына, глядя им прямо в глаза: эта процедура необратима. Если после вмешательства Егор введет себе хотя бы микроскопическую дозу — органы дыхания тут же откажут. Никакая скорая не успеет доехать. Это была игра в настоящую русскую рулетку, но они согласились.
Метод Зобина сработал. Страх неминуемой, секундной гибели пересилил тягу к игле. Радов навсегда завязал с запрещенными веществами.
Но есть один нюанс: его внутренний демон, как оказалось, просто сменил прописку. Место дорогого порошка занял дешевый, легальный, льющийся рекой алкоголь. Писатель начал литрами пить водку, повторяя судьбу своего погибшего от алкогольной интоксикации отца, Георгия Радова.
Несмотря на постоянные загулы у Егора появилась третья жена, Таисия. Снова начались многодневные загулы, пьяные драки, снова ночные звонки матери с хриплыми просьбами срочно дать денег. И снова Римма Федоровна безропотно открывала кошелек, оплачивала долги и покупала продукты.
Она продолжала писать пронзительные стихи о любви для всей огромной страны. Любила сына слепо, исступленно, вопреки всякой логике, как может любить только мать, ежедневно вытаскивающая своё дитя из преисподней. Но о самой себе забыла.
Тогда, в начале нулевых, сидя на больничной койке, Римма Федоровна в очередной раз собрала волю в кулак. Вытерла слезы, переоделась из больничного халатика во что-то приличное и, морщась от боли после операции, поехала хоронить третью невестку. Милиция, морг, поминки, покупка места на кладбище — вся эта карусель смерти снова крутилась исключительно за её счет. Егор, раздавленный гибелью Таисии и беспросветным похмельем, был не способен заниматься организацией похорон. Он просто сидел в комнате на диване и смотрел в одну точку.
Казаковой перевалило за семьдесят. Возраст брал своё, проблем со здоровьем было всё больше и больше. От многолетней нервотрепки и бессонных ночей сердце едва работало, сильно отекали ноги. Ровесницы давно нянчили правнуков на дачах и копались в огородах. Римма Федоровна позволить себе такую роскошь не могла. У нее на шее висел сорокалетний гений с поломанной психикой, которого нужно было обеспечивать.
Она схватилась за работу с удвоенной силой. Взяла на себя руководство Союзом писателей Москвы — должность довольно нервную. Организовывала поэтические праздники, пробивала гранты молодым авторам, моталась по стране с творческими вечерами, живя неделями в душных поездах. Старалась не отказываться ни от одного предложения. Поп-звезды продолжали заказывать у неё тексты, и Казакова выдавала новые стихотворения, которые тут же становились хитами.
В мае 2008 года Римма Федоровна уехала в подмосковный санаторий в Перхушково — надеялась немного подлатать сердце, подышать свежим сосновым воздухом, сбросить накопившуюся усталость. А девятнадцатого мая ей вдруг стало плохо. Обширный инфаркт. Остановка сердца. Главной поэтессы-песенницы страны не стало за считанные минуты. Ей было 76 лет.
Новость о том, что мамы больше нет, окончательно разбила Егора Радова. Больше не было спасательного круга.
Сдав московскую квартиру, он уехал в Индию. Гоа в те годы считался меккой для потерянных душ и творческой интеллигенции, ищущей просветление. Там, 5 февраля 2009 года, всего через девять месяцев после ухода матери, история Егора Радова закончилась. Ему было сорок шесть лет. Тело переправляли на родину спецрейсом, а урну с прахом захоронили на Ваганьковском кладбище. В одной могиле с матерью.
