Глянул Михайла на округлившийся живот Дарьи, усмехнулся в усы невесело: тринадцать лет его дома не было, пришёл, а женка «с прибытком»…
Снег в ту зиму стоял до самой Пасхи, ворчали мужики: — к неурожаю. Дарья Казаринова с ног сбивалась на барском скотном дворе: тяжела доля солдатки, ни вдова, ни жена, ни девка, а — так… Сама думай о том, как прокормиться, где денег на новую одежу скопить. Не было сильного плеча рядом, не к кому прислониться, а годы у неё — самые сладкие — впустую идут…
Забыла баба уже, как и выглядит её Богоданный муж, запах его забыла и руки, голос больше в ушах не звучал, и вот — возвращается, а она… она же живая, был грех бабий, что же теперь поделать.
Михайла Казаринов служил в 9-м пехотном резервном батальоне, расквартированном в Рязани, и за тринадцать лет дослужился до унтер-офицера. Осенью 1866-го он получил бессрочный отпуск — по тогдашним правилам, после 12 лет службы в запасе полагалось увольнение, а он переслужил ещё год, потому что начальство ценило его за грамотность и трезвость.
Домой возвращался Михайла с тяжелым сердцем: за эти годы он написал жене ровно двадцать семь писем, получил в ответ лишь полдюжины, да и те короткие, словно писанные чужой рукой. Он знал, что жена его, оставшись без мужской защиты, пошла в наёмные работницы, и знал, чем кончаются такие «работы» для молодых и одиноких баб.
Когда в сентябре 1866-го ступил Казаринов на порог родной избы, увидев вздёрнутый живот жены под передником, не стал Дарью бить, даже не крикнул — велел ставить самовар.
— Говорят, тяжело бабе одной, — сказал он, снимая шинель. — Не сужу тебя. Живи, при муже-то спокойнее будет, чай.
Спокойнее не стало: Герасим Сидоров не собирался просто так отпускать Дарью, с которой закрутилась у него любовь: сначала прижал крутобёдрую батрачку, а потом и прикипел к ней: сильная, горячая, ласковая.
Слава о Герасиме шла недобрая по округе. Говорили люди, но доказать никто ничего не мог, сухим выходил Сидоров из всех передряг и подозрений.
В 1862-м, когда умерли трое детей его соседки Степановой, следователь из Владимира приезжал, даже вскрытие делали — впервые в уезде, по новому закону, но лекарь, как говорили в селе, написал, мол, померли от «воспаления кишок», не углубляясь в подробности.
Второй раз к суду привлекли Герасима Сидорова в 1864-м, за удушение своей жены Марьи. Тело нашли, на шее были следы, но суд его оправдал — улик не нашли и дело закрыли. Поговаривали, откупился Сидоров пятнадцатью рублями, переданными мировому судье через знакомого писаря.
Практика подкупа в уездных судах была настолько обычной, что крестьяне воспринимали её как неизбежность: этнографы, описывавшие быт Центральной России в те годы, единодушно отмечали, что «дать на лапу» значило не столько преступление, сколько обычный способ решения дел, особенно если речь шла о людях с деньгами.
— Не тронь меня, Герасим, — строго смотрела Дарья теперь при встрече. — Мужик вернулся, простил мне всё. Не тронь.
— Пожалеешь, Дашка, — усмехнулся Герасим. — Я и заступлюсь, и приголублю, и денег дам. На, держи склянку, подлей в еду Михайле…
Герасим был не из тех, кто отступается от своего или от того, что он считает своим. Замыслил Сидоров убрать с дороги мужа Дарьи. Чтобы отвязаться, взяла Дашка пузырёк, в подпол спрятала…
Май 1867-го выдался холодным, Ока вскрылась поздно, искупался Михайла в студёной воде и слег с жестокой простудой: колотила его лихорадка, ломило тело, бредить начинал. Дарья металась у печи, ставила мужу припарки, поила отваром липового цвета и малины, но Михайле становилось всё хуже.
Герасим, узнав о болезни, велел Дашке прийти на задворки, когда стемнеет. Там, под старой яблоней, он сжал ей запястье так, что побелели пальцы.
— Пора, Дашка, — зашептал Сидоров, глядя на женщину тяжелым взглядом. — Пока Михайла в горячке мечется, всё спишут на простуду, мол, Господь управил…
Дарья заплакала, забилась, хотела бежать, но Герасим её держал крепко.
— Дашка, — сказал он ровно, — ты думаешь, у тебя есть выбор? Нет, Дашка. Ты — моя. И ты это сделаешь…
Дарья сдалась, сама не поняла, как оказалась в подполе, как отколупнула сургуч с горлышка пузырька и как влила первую порцию — не больше напёрстка — мужу в питьё.
Три дня женщина подавала мужу отраву, а потом, словно пелена упала с глаз, схватила пузырёк и с размаху грохнула его о порог. Тёмно-красные капли разлетелись по доскам, смешались с землёй и навсегда исчезли. Вымела Дарья осколки, бросила их в печь, а сама побежала к Герасиму, стуча в ворота среди бела дня и крича так, что сбежались соседи.
Герасим выглянул из-за плетня, но калитку не отворил. В руке он держал топорище — то ли для порядка, то ли чтобы защититься от её безумного крика.
— С ума сошла? — рявкнул он, оглядываясь на улицу. — Иди отседова, пока люди не видят!
— Нечего отпираться, Герасим Сидоров! — Дашка вцепилась в плетень, тряся его так, что жерди заходили ходуном. — Ты меня надоумил, ты меня принудил! По твоему слову делала! Не отмоешься теперь! Что мне — то и тебе! Вместе грех на душу брали, вместе и под суд пойдём!
Соседки потом показывали, что у них от этих слов мороз по коже шёл. Одна из них, вдова Меланья, рассказала на допросе, что в тот же вечер Дарья прибежала к ней, разодрала ворот рубахи и кричала: «Ой, Меланьюшка, погубила я себя и его! Идти, что ли, с повинной, пока грех не замарал мне душу навеки?»
21 мая 1867 года преставился Михайла Казаринов. Заключение врачей от 22 мая того же года гласило: Казаринов не был отравлен, а скончался от «простуды желудка», приключившейся после купания в студёной воде.
Что за странный диагноз, скажете? Медицинская экспертиза в 1860-х годах была крайне несовершенна, как свидетельствуют архивы врачебных управ того времени: во Владимирской губернии из пятидесяти двух вскрытий по подозрению в отравлении, проведённых в 1867 году, лишь одиннадцать сопровождались полноценным химическим анализом.
В случае Казаринова такого анализа не проводили — реактивов на мышьяк и сулему в уездной лечебнице попросту не нашлось. Это означало, что даже если была отрава, то найти её просто не смогли.
Владимирский окружной суд слушал дело Дарьи Казариновой 6 марта 1868 года. Зал был полон: по новым правилам судебной реформы 1864 года процесс стал гласным, крестьяне из окрестных сёл валили толпами.
Реформа Александра II ввела присяжных заседателей, адвокатуру и принцип состязательности. Раньше суд был сословным, тайным, крестьяне трепетали перед ним. Теперь они сами стали его участниками, и это породило неожиданные последствия.
Знаменитый юрист Анатолий Фёдорович Кони, изучавший работу присяжных в пореформенной России, обратил внимание на парадоксальную статистику: из всех уголовных дел присяжные чаще всего оправдывали женщин, обвинявшихся в отравлении, особенно если те действовали под влиянием мужчин.
За первые пять лет работы судов присяжных было оправдано более шестидесяти процентов таких подсудимых, тогда как мужчины по аналогичным статьям получали каторгу в восьми случаях из десяти.
Кони объяснял это не мягкотелостью, а глубоко укоренённой крестьянской этикой: жена не воспринималась как самостоятельный субъект преступления, её воля — не её воля, она лишь орудие в руках того, кто сильнее. И когда присяжные слышали историю о солдатке, оставленной без защиты, о работнице, попавшей в кабалу, они прощали ей то, что не простили бы мужику.
Так случилось и с Дарьей. Присяжный поверенный, защитник Казариновой, чья «пылкая речь» упоминается в хронике, построил защиту именно на этом. Он не отрицал, что Дарья давала мужу зелье, но настаивал: это было лишь подчинение чужой воле, а само средство, учитывая, что смерть наступила от простуды, было, скорее всего, недействительным. А раз средство недействительно — то и преступления нет.
Присяжные совещались всего сорок пять минут — ничтожно мало для такого дела. Они вынесли вердикт: виновна в покушении на отравление мужа недействительными средствами, но поскольку смерть наступила от иной причины, от наказания Казаринову освободить.
— Бабу жалко, а Сидоров — он и есть зверь, — гомонили крестьяне в перерыве суда.
Герасим Сидоров, которому в тот день также зачитали обвинение в подстрекательстве, в третий раз ушёл от ответа. Суд не смог осудить его на основании одних лишь слов Дарьи: соучастник не может быть единственным свидетелем против другого соучастника. Вышел Сидоров из зала суда свободным.
А что же было дальше? Судебные документы об этом умалчивают. Поговаривали, что Дарья Казаринова после суда ушла в Боголюбский монастырь: просилась в послушницы, но монахини, прослышав о её деле, отказали. Тогда она надела на себя вериги и ушла странницей во Владимир, в Суздаль, в Киев.
Говорили, что в начале 1870-х её видели на ярмарке в Муроме: худая, почерневшая, с потухшим взглядом. Кто-то шепнул, что она умерла в скиту под Переславлем-Залесским от чахотки, кто-то — что её нашли замёрзшей на дороге в Ростов. Но это были лишь слухи.
