Николай Павлович не сомневался: прелестный «цветочек» будет сорван им, императору не посмеет отказать какая-то «актерка»…
Душным июньским вечером 1835 года на Театральной улице Санкт-Петербурга, в дортуаре, где спали воспитанницы Императорского театрального училища, лишь одна койка была занята. Все воспитанницы спустились в столовую — звенели ложки, слышался негромкий гул голосов. Классные дамы пересчитывали подопечных. Софья Кох, сославшись на головную боль, осталась в спальне, лежала на своей койке, прислушиваясь к шагам в коридоре и считая минуты.
В дверь бесшумно скользнула женская фигура: Феодора Ивановна, мать Софьи, пришла не с пустыми руками — в узелке лежала скромная одежда и тёмная вуаль, чтобы дочь переоделась и покинула училище неузнанной. Женщины проскользнули мимо привратника, у ворот их ждал экипаж.
Петербургское театральное училище первой половины XIX века было не просто школой сценического мастерства. Статистика, приведённая в книге Ольги Ковалик «Повседневная жизнь балерин русского императорского театра», красноречива: из всех принятых девочек 301 были незаконнорожденными или вовсе неизвестного происхождения.
Считалось, что профессия «актёрки» — не для благородных девиц. Да, актрис, певиц и балерин боготворили, осыпали комплиментами и подарками, но… даже покровители, клявшиеся в любви, считали их дамами второго сорта, на ступень выше женщин определённой категории, продававших любовь за деньги. И уж точно на актрисах не женились, а потом зазорной для репутации была эта профессия.
Училище размещалось в верхних этажах дома театральной дирекции на Театральной улице. Воспитанниц кормили скудно — тонкие, как бумага, ломтики мяса с картофельным соусом, считавшимся за особое блюдо, и неизменные булки: одна маленькая сладкая и одна обыкновенная полуторокопеечная.
Девочки тайком от классных дам покупали вскладчину хлеб и пряники, а особым деликатесом считались бутерброды с селёдкой, которые они разделывали головными шпильками в умывальной комнате. Хореографы не щадили юных учениц, осыпая их бранью и тумаками за малейшие провинности, но девочки не жаловались — все они понимали: лишь карьера на сцене обеспечит им будущее.
Какое? Это уже другой вопрос: стать содержанкой богатого господина или накопить денег и сытно жить, когда карьера завершится, а может, даже выйти замуж за какого-то не слишком заметного дворянина — вот такие планы и надежды.
Весной и летом 1835 года на петербургской сцене впервые появились балеты знаменитого Филиппа Тальони — «Сильфида» и «Восстание в серале», оба спектакля с успехом шли в Александринском театре.
На одном из них император Николай Павлович заметил юную ученицу выпускного класса. Публика в партере и ложах тоже замирала, когда на сцене появлялась Софья — она танцевала скромную партию, но девушка была удивительно красивой.
О высочайшем интересе к Кох стало известно директору Императорских театров Александру Михайловичу Гедеонову, чьё правление пришлось на 1833–1858 годы. Чиновники дирекции пристально следили за ситуацией вокруг воспитанниц, оберегая не столько их невинность, сколько собственные интересы, завязанные на этом «цветнике». Случалось, что знатные гвардейцы проникали к девицам под видом полотёров.
Но сердце Софьи уже было отдано другому. Корнет князь Александр Егорович Вяземский, бравый гусар, не пропускал ни одного её выступления. Следствие установило, что он «почти каждодневно ездил за экипажами воспитанниц на репетицию в театр, обратно и даже у ворот останавливался для того, чтобы видеться с девицею Софьею Кох».
Весной 1835 года Вяземский снял квартиру в доме купца Васильева, смежную со стеной училища, и, по данным следствия, «ломал по три ночи каменную стену со стороны дома Васильева». Горничная Елена Аникиева доложила об этом дежурной даме Ковалевой, но до главного начальства сведения не дошли, и никаких мер принято не было.
Император Николай Павлович был мужчиной видным и дамское общество любил. Положение подразумевало, что ему было невозможно отказать, тем более какой-то «актёрке», да девица должна была благодарить небо за проявленное внимание, пусть и весьма определённого свойства.
Софье Кох вскоре намекнули, что император ожидает её благосклонности, а Вяземский решился на отчаянный шаг. Его друг, гусар Васильев, сумел убедить Феодору Ивановну, мать Софьи, что другого выхода нет. Под диктовку Вяземского в июне 1835 года она подала на имя директора Императорских театров прошение:
Взамен Феодора Ивановна просила принять на освободившееся место другую дочь — Елизавету. Но резолюция на прошение была отрицательной: «Госпоже Кох в увольнении дочери её Софии Кох и приеме на место её другой дочери Елизавету отказать».
Не видя иного выхода, Вяземский решился на похищение.
Исчезновение девицы, на которую положил глаз сам государь, вызвало переполох. Вся столичная полиция рыскала по Петербургу и окрестностям, к делу привлекли даже знаменитое Третье отделение. Николай I, разглядевший в побеге девицы прямое оскорбление, был в гневе. Министр императорского двора Волконский распорядился: «Бежавшую воспитанницу Кох стараться найти через полицию и по отыскании ее мне донести».
В театральных кругах веселились вовсю. Из уст в уста передавались куплеты, автором которых, как вспоминала Авдотья Панаева, был водевилист П. С. Федоров, служивший при театре чиновником:
Следствие установило, что бегство балерины было тщательно спланировано. Сначала Вяземский скрывал Софью в своих имениях, а затем, обеспокоенный поднятой шумихой, нашёл способ переправить Софью за пределы России. Девушка оказалась в Копенгагене и поступила в Датский королевский балет.
Разбирательство по делу завершилось наказанием второстепенных лиц. По распоряжению Волконского, главную надзирательницу училища госпожу Гельвиг «за слабое смотрение» уволили, дежурную даму Ковалеву отстранили, швейцара заменили двумя отставными унтер-офицерами «надежного поведения», а горничных отправили в полицию для допроса.
Князя Вяземского и его друга Васильева отправили служить на Кавказ. Васильев в скором времени погиб. На Кавказе Вяземский познакомился с Михаилом Лермонтовым, который запечатлел эту скандальную историю в своей акварели 1835 года «Бивуак лейб-гвардии Гусарского полка под Красным Селом» с многозначительной припиской: «Корнет князь Александр Егорович Вяземский, рассказывающий полковнику князю Дмитрию Алексеевичу Щербатову о похищении из императорского Театрального училища воспитанницы, танцовщицы, девицы Кох».
В начале 1840-х годов Вяземский, получивший возможность вернуться в Петербург, оставил службу, женился, обзавёлся сыном, строил доходные дома и приумножал своё состояние. Прожил корнет, укравший «добычу» императора, долгую жизнь и ушёл в середине 1880-х годов.
6 декабря 1840 года в Зимнем дворце состоялось обручение наследника цесаревича великого князя Александра Николаевича. По этому случаю была объявлена амнистия «многим не столь тяжким преступникам». Софья Кох вернулась в Россию весной 1841 года. Её приняли в императорскую труппу, но успеха на сцене она не добилась. В феврале 1843 года она подала прошение об увольнении, и после этого её следы окончательно затерялись.
Художник Григорий Чернецов, создавая по заказу императора грандиозное полотно «Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге», работал над ним с 1832 по 1837 год.
На картине, среди 223 изображённых лиц, можно узнать Пушкина, Жуковского, Крылова, Брюллова, на переднем плане, неподалёку от великих мужей, художник поместил и юную воспитанницу театрального училища Софью Кох. По списку изображённых она значится под номером 218. Список всех персонажей утверждал лично император, вероятно, Софью Кох писали до побега, когда Николай Павлович предвкушал «радости» от общения с красивой балериной.
Так красавица из бедной семьи, не сделавшая блистательной балетной карьеры, оставила свой след в истории эпохи, где женская красота была товаром, любовь — риском, а непокорность — преступлением.
