Девчонок покупали за 4-5 рублей, за мальчиков платили чуть больше. Многое зависело от возраста и крепости здоровья детей. Если скупщик считал, что ребенок выглядит больным, то брал его неохотно, а денег предлагал мало… Матери рыдали, отцы деловито подсчитывали барыши. И никто толком не знал, что будет дальше: устроится ли дитя в столице? Или пропадет навсегда? Но в девятнадцатом веке в Олонецкой губернии продажа детей была рядовым явлением.
Семьи в этих местах обычно были огромными – по 9-11 ребятишек в каждом доме. Попробуй, прокорми такую ораву! А ведь еще надо сыновей и дочек одеть, и грамоте – хоть самой простой! — обучить… Вот и повелось в Олонецких землях: излишек ребятишек отдавать в Петербург. За плату.
Десятилетнего ребёнка уже считали вполне готовым к продаже. Матери пытались отсрочить отъезд изо всех сил – хотя бы до двенадцати лет пусть остается дитё возле родного очага! И все же нужда толкала на крайние меры. Обычно весной, в первую неделю Великого поста, прибывали скупщики живого товара. Договаривались, торговались, присматривались к детям. Всех, кого увозили из родных мест, отправляли работать.
Мальчиков по обыкновению отдавали в подмастерья к ремесленникам, иногда – для черновой работы в барском доме. Девочек пристраивали в швейные мастерские, чтобы учились и набирались опыта. Иногда их тоже ждала участь прислуги (тут как повезет). Считалось, что попасть в помощницы какой-нибудь горничной – удача! В хозяйском доме и посытнее, и потеплее, чем у портнихи. Но выбирать особенно не приходилось, потому что участь каждого ребенка решали те самые скупщики.
Часто они были крестьянами из тех же мест, откуда увозили детей. Многие семьи знали их сызмальства, а потому доверяли жизнь ребятишек. Занимались куплей-продажей ребятишек и столичные извозчики. Они заранее договаривались с мастерскими, где требовались рабочие руки, и уже ехали с готовым предложением: вот, дескать, к кожевенных дел мастеру нужны два паренька. Или белошвейка берет учениц, не больше трех-четырех.
Горький плач в такие дни стоял над каждой деревней. Какая мать захочет отдать свое родное дитя в неизвестность? Ссорились с мужьями, спорили до хрипоты, а потом молча, утирая слезы, собирали ребенка в дальнюю дорогу. Давали с собой немного еды, собирали в узелок смену одежды. Крестили, молились, а потом долго махали вслед. Продать дочь за 5 рублей или сына за семь считалось очень выгодной сделкой. А потом эта самая дочь или сын будут работать день и ночь по несколько лет, отрабатывая деньги и предоставленный им угол.
Иногда шептали нехорошее. Что, дескать, красивых девочек везут в Петербург вовсе не для услужения. На это тоже старались закрывать глаза, ведь в ином случае оставшихся просто не прокормить. Аграфена Баранцева из деревни Пелоджа вспоминала, как в семья Мярян воспитывались не меньше дюжины мальчиков и девочек, и всех, потихоньку, родители отправили в Петербург.
«Продавали в прислуги к богачам, — вспоминала Баранцева, родившаяся в 1895 году, — каждый скупщик увозил от трех до десяти детей в столицу».
Семьям было выгодно: они избавлялись от лишнего рта. Если детей народилось с десяток, то столько помощников хозяину не требовалось. Вот и оставались дома два-три ребенка, а прочих пытались пристроить далеко от дома. А потом, с наступлением новой весны, напряженно ждали вестей от скупщика: как там моя дочь? Как сынишка? Иногда из Петербурга привозили письма и гостинцы от тех, кому удалось хорошо устроиться.
Крестьянин Федор Тавлинец из деревни Погост был хорошо известен в губернии. Он поставил продажу детей от родителей на поток, и за годы своей «деятельности» перевез в столицу около трехсот мальчиков и девочек. Ловкий и разговорчивый, он прекрасно ладил в владельцами пошивочных мастерских и мелких заводиков.
Обычно это работало так: скупщики получали от заказчиков деньги, а вот родителям детей отдавали примерно половину. Остальное брали себе за хлопоты. Это было очень, очень выгодным предприятием!
А потом… как повезет. Кто-то выбивался в люди, приобретал ремесло и становился на ноги. Но далеко не у всех это получалось.
Крестьянин Василий Андреев из деревни Сямозеро писал: «Увезённые в город, они, принуждённые жить в помещениях хуже собачьих конур, питаемые отбросами… постоянно мерзли и голодали. Уносится чахоткой в мог и лу… Меньшинство, перенесшее каким-то чудом все эти мытарства, достигало звания мастера. Но из них дельных и работящих мастеров считалось и считается весьма мало».
Карельский сказитель Павел Никитич Уткин тоже был одним из детей, которых продали для работы в Петербурге.
«Увезли меня в Петербург, — вспоминал он много позже, — и определили на пять лет мальчиком к сапожнику. Ну, мне стало жить очень плохо. В четыре часа утра разбудят и до одиннадцати вечера на побегушках».
Вместо освоения ремесла он, как и многие дети в его положении, просто стал бесплатной рабочей силой в доме сапожника. Нередко терпел голод, на него поднимали руку, а трудиться приходилось по восемнадцать часов в день. Из-за невыносимых условий Уткин просто сбежал от своего хозяина. Ему повезло — он сумел выжить, выстоять, выучиться.
Бежали и другие мальчики – иногда они шли пешком обратно в свою деревню, в лохмотьях и часто босиком.
Но многие понимали: вернуться назад – нельзя. Продадут снова, как только представится возможность! Да и отец с матерью не поймут их поступка. Вот и оказывались на самом «дне» петербургской жизни, поскольку податься им было некуда. Кто-то пропадал навсегда и о них не удавалось найти никаких вестей. Другие все-таки шли к родным, о чем писал инспектор народных училищ С. Лосев:
«Из Петербурга бредут по деревням и сёлам, побираясь Христовым именем… смиренные при просьбе милостыни молодые парни, изведавшие петербургское «ученье» в мастерских, петербургскую жизнь…»
Если проданный ребенок умудрялся в столице наладить свою жизнь, то домой он приезжал редко. Но зато как! Выбирались лучшие наряды, везли гостинцы, чтобы каждый увидел – он не просто сумел выстоять, но еще и сделался лучше других. Старенькие родители кланялись такому отпрыску в ноги и благодарили Бога, что он помиловал его.
Было ли это законно? Нет. Несколько разбирательств из-за такой продажи случались в конце девятнадцатого века. Считалось, что ребенок может поехать на работу лишь добровольно, но детей никто не спрашивал. А опрошенные хозяева мастерских и вовсе пожимали плечами: так поступают все! Это – обычное дело!
И снова наступала весна, и снова «рядчики» (так еще называли скупщиков) ехали в Олонецкую губернию. За новым живым товаром…
Это закончилось только в 1917 году.
