В метрической книге Покровской церкви Тульской губернии за 1843 год есть запись. Коротенькая, на полстрочки: «У дворовой девки Аграфены родился сын Василий. Отец неизвестен». Такие записи попадались мне не раз, и каждый раз за ними скрывалась история, которую никто не решался рассказать при жизни.
Аграфена Силина числилась дворовой в имении Голицыных-Нечаевых под Тулой. Ей было девятнадцать, когда в 1842 году молодой барин Алексей Дмитриевич вернулся из Петербурга.
Он приехал на лето. Скучал. Пил чай на террасе, стрелял уток на пруду, а по вечерам звал к себе прислугу. Аграфена подавала ужин.
Что произошло между ними, из документов не узнать. Но к зиме дворовые уже шептались. А весной 1843-го появился тот самый Василий.
Дворня знала всё. Барыня, мать Алексея Дмитриевича, тоже знала. И вот тут начинается то, от чего становится не по себе.
В хозяйственных записях имения за октябрь 1843 года сохранилась пометка: «Девку Аграфену с младенцем перевести в деревню Кошелёвку, к скотному двору». Это не наказание на бумаге. Но по сути именно оно.
Кошелёвка стояла в двенадцати верстах от усадьбы. Глухое место, четыре двора. Аграфену поселили в избе при скотном дворе, где она должна была ухаживать за коровами. Зимой, с грудным ребёнком, в нетопленом углу.
К следующей весне Василий умер. В метрической книге причина: «от слабости». Ему не исполнилось и года.
А сама Аграфена? Я нашла её имя в ревизской сказке 1850 года. Она всё ещё числилась при Кошелёвке. Ей было двадцать шесть. Незамужняя. Больше детей не было.
Что она чувствовала, глядя на опустевшую люльку? Как проживала зимы в той избе? Архивы молчат. Но мне кажется, иногда молчание документа говорит больше, чем любое описание.
Вторая история случилась двадцатью годами позже, уже после отмены крепостного права. И в ней всё пошло иначе.
Пелагея Трофимова жила в Орловской губернии, в селе Ильинском. До 1861 года она принадлежала помещику Ратманову. После реформы осталась при усадьбе в качестве прислуги: идти было некуда, родители умерли в холерный год.
Ей было двадцать два, когда в 1864 году она родила дочь Марфу. И снова в метрической книге: «Отец неизвестен». Но в Ильинском все знали, что отец ребёнка, Пётр Ратманов, младший сын помещика.
А дальше произошло нечто неожиданное. Пётр Ратманов не отрёкся. Он не женился на Пелагее, разумеется. Сословные границы оставались непреодолимыми, и никакая реформа этого не изменила. Но он сделал другое.
В фонде Орловской палаты гражданского суда я обнаружила документ от 1866 года. Пётр Ратманов подал прошение о «выдаче содержания на воспитание незаконнорождённой девицы Марфы». Сумма была небольшой: двадцать рублей в год. Но для крестьянской вдовы без земли это были деньги.
Пелагея на эти средства сняла угол в соседнем селе. Потом устроилась кухаркой в земскую больницу. А Марфу отдала в церковно-приходскую школу, где девочка выучилась читать и писать.
В 1879 году, когда Марфе исполнилось пятнадцать, она поступила помощницей учительницы в ту самую школу, где училась. В документах земской управы рядом с её именем стояло: «Марфа Петровна Трофимова». Отчество от отца. Фамилия от матери.
Пелагея дожила до 1903 года. Я нашла запись о её смерти в метрической книге. Ей было шестьдесят один год. При записи присутствовала «дочь Марфа Петровна, учительница земской школы».
Учительница. Дочь крепостной и помещика стала учительницей. Не потому, что система помогла. А потому, что одна женщина решила: её ребёнок не повторит её судьбу.
Третья история самая странная. И самая, пожалуй, горькая в своей странности.
Фаина Кузьминична Ларина. Калужская губерния, 1880-е годы. Она не была крепостной, крепостное право отменили за двадцать лет до того. Фаина работала горничной в доме отставного штабс-капитана Ершова.
Ершову было за пятьдесят. Жена его умерла давно. Взрослые дети жили в Москве и наведывались редко. А Фаине было двадцать четыре.
В 1886 году она родила сына. Назвала Николаем.
Ершов признал ребёнка. Не официально, через суд, а фактически. Мальчик жил в барском доме. Ел за барским столом. Носил хорошую одежду. Ершов нанял для него домашнего учителя, семинариста из уездного города.
Фаина при этом оставалась горничной. Она жила в людской, прислуживала за обедом и стирала бельё. А потом поднималась на второй этаж, где в детской комнате спал её сын, окружённый игрушками, которые она сама никогда не смогла бы ему купить.
Представьте себе эту картину. Мать моет полы в доме, где её собственный ребёнок живёт как барчук. Она не гостья. Не хозяйка. Прислуга при собственном сыне.
В 1891 году Ершов умер. И тут приехали его московские дети.
В архиве Калужской губернской канцелярии сохранилось дело о наследстве. Дети Ершова от законного брака оспорили всё, что отец неофициально передал Николаю. Мальчику было пять лет.
Фаину выселили из усадьбы в течение недели. С собой ей позволили взять личные вещи. Николая она, разумеется, забрала.
Куда они пошли? В документах есть след. Церковная ведомость прихода Никольской церкви за 1892 год фиксирует: «Фаина Кузьминична Ларина, мещанка, с сыном Николаем, проживает при богадельне».
Богадельня. Из барского дома с учителем и игрушками в богадельню.
Дальше след Фаины обрывается. Я не нашла ни записи о смерти, ни более поздних упоминаний. А вот Николай мелькнул ещё раз. В списках воспитанников Калужского реального училища за 1898 год. Ему было двенадцать. Рядом с именем пометка: «содержится на средства благотворительного общества».
Кто-то помог. Кто именно, я не знаю. Может, бывший семинарист-учитель. Может, знакомые Ершова, которым стало стыдно. А может, Фаина сама обила все пороги, каких только могла.
Три женщины. Три ребёнка от барина. И три настолько разных исхода, что впору задуматься: от чего зависела судьба в те годы?
От характера помещика? Безусловно. Алексей Нечаев сослал Аграфену на скотный двор и забыл. Пётр Ратманов хотя бы платил двадцать рублей в год. Ершов привязался к сыну, но не позаботился о бумагах.
От эпохи? Тоже. Аграфена была вещью по закону. Пелагея формально свободна, но зависима. Фаина свободна и юридически, и фактически, а защитить себя всё равно не смогла.
Но я думаю, что дело ещё в одном. В самих этих женщинах.
Аграфена подчинилась. У неё не было выбора, скажете вы, и будете правы. Но Пелагея тоже не имела ни денег, ни связей, ни образования. А она взяла те двадцать рублей и превратила их в будущее для дочери. Не ждала, пока жизнь наладится сама. Устроилась кухаркой, отдала девочку в школу, шаг за шагом выстраивала то, чего у неё самой никогда не было.
И Фаина не сдалась, когда её выбросили из усадьбы. Где-то, как-то, через кого-то она добилась, чтобы её сын учился. Мальчик из богадельни оказался в реальном училище. Это не случайность. Это чья-то воля.
Я часто думаю о Пелагее. О том, как она стирала чужое бельё в земской больнице и откладывала копейки, чтобы купить дочери тетрадку. О том, как Марфа впервые встала у доски перед классом. Знала ли Пелагея в тот момент, что всё получилось?
В архивах нет ответов на такие вопросы. Там только даты, имена и сухие пометки на полях. Но за каждой строчкой стоит живой человек, который любил, боялся, надеялся.
И который заслуживает того, чтобы о нём вспомнили.
