«Задирайте ей сарафан!» — кричала барыня, неистово метаясь по конюшне. Крестьянские мужики послушно исполняли приказ, думая лишь об одном: как бы самим не угодить под горячую руку взбешенной Салтычихи.
В 1739 году у небогатого дворянина Дениса Панютина и его супруги родилась дочь. Счастливые родители нарекли девочку Пелагеей. Других детей Бог паре не дал, поэтому единственная дочка стала для них истинным сокровищем.
Жили Панютины размеренно: зимовали в собственном доме в Москве, а с наступлением тепла перебирались в усадьбу под Москвой или же в своё брянское имение.
От отца Денису Панютину достались вдве брянские деревеньки. Позже, скопив денег, он приобрёл небольшой дом в Первопрестольной и скромную усадебку в Подмосковье.у. Основные родовые наделы находились в Орловской, Калужской и Смоленской губерниях, а также в Брянском уезде.
От отца Денису Панютину достались две брянские деревеньки. Позже, скопив денег, он приобрёл небольшой дом в Москве и скромную усадебку в Подмосковье.
Общее количество крепостных душ во владении Панютина не дотягивало и до шестидесяти.
С таким приданым Пелагее вряд ли стоило грезить о блестящей партии. Однако родители не теряли оптимизма: девочка росла не по дням, а по часам и превращалась в настоящую красавицу. А красота, как известно, — товар, который можно выгодно предложить знатному и состоятельному жениху, пусть даже годами он и будет значительно старше.
Детство Пелагеи протекало среди живописных подмосковных пейзажей. Её первыми друзьями были крестьянские ребятишки, в том числе и те, что приходили из соседнего имения Троицкое и из многолюдной деревни Верхние Тёплые Станы. Эти тучные, приносящие отличный доход угодья находились во владении потомственной дворянки, 22-летней Дарьи Николаевны Салтыковой (в девичестве Ивановой) и её мужа, ротмистра Конного полка лейб-гвардии Глеба Алексеевича Салтыкова.
Тринадцатилетняя Пелагея часто, затаив дыхание, наблюдала, как чета Салтыковых объезжала свои владения. Сердце девочки замирало при виде изящной барыни в роскошном наряде, с кружевным зонтиком, и её супруга — статного военного с лихо закрученными усами.
Однажды Дарья Николаевна обратила внимание на девочку. Приласкав Пелагею, барыня угостила ее отменной яблочной пастилкой и, улыбнувшись, предсказала, что такую красавицу ждёт в будущем непременно счастливое замужество.
В 1755 году шестнадцатилетняя Пелагея услышала от соседей скорбную весть: в усадьбе Троицкое случилось несчастье. Глеб Алексеевич, не дожив до сорока двух лет, скончался от горячки, развившейся после, казалось бы, обычной простуды.
Девушка искренне горевала о кончине ротмистра, но ещё сильнее её сердце щемило от жалости к Дарье Николаевне. Все вокруг знали, как сильно и преданно та любила своего мужа.
Два года спустя, в 1757-м из Троицкого стали приходить пугающие вести. Крепостные девушки из имения Салтыковой, что раньше частенько забегали в деревню Панютиных, теперь выглядели совсем иначе. Ни следа не осталось от их былой красоты и цветущего вида. У многих недоставало волос, зияли пустоты в зубах, лица были в синяках, а сквозь бедную одежду проступали следы от ударов кнута.
На робкие расспросы девушки отвечали одно: барыня сама, своими руками, так их «жаловала». А вскоре и вовсе люди из салтыковских владений перестали навещать родню в соседних деревнях.
С каждым годом округу всё сильнее будоражили жуткие слухи о жестокостях «Салтычихи» — именно такое прозвище получила некогда обожаемая всеми красавица Дарья Николаевна. Шёпотом передавали, что она засекала крестьян до смерти, особенно часто молодых девушек и девчонок. Травила несчастных собаками, оставляла голодать в подземельях, а в трескучие морозы выгоняла раздетыми на улицу на всю ночь.
В 1761 году Пелагее Панютиной минуло двадцать два года. Статная, высокая барышня с приятными чертами лица, она, вероятно, уже давно была бы окружена поклонниками и нашла бы достойную партию, имей её родители возможность вывозить дочь на московские балы и ассамблеи. Но, увы, средств на столичную жизнь недоставало, и Пелагея безвыездно коротала дни в подмосковной усадьбе.
Однажды, бродя по полям в компании своих неизменных приятельниц из крестьянских семей, Пелагея повстречала молодого дворянина. Им оказался 23-летний секунд-майор и землемер Николай Андреевич Тютчев, прибывший в эти края для межевания угодий вдоль Большой Калужской дороги. Попутно он решил навестить свою дальнюю родственницу — ту самую Дарью Николаевну Салтыкову. Визит затянулся: помещица воспылала к гостю поистине безрассудной страстью. Для Тютчева же подобное внимание поначалу было даже удобным и лестным.
Николай Андреевич, разумеется, был наслышан и собственными глазами видел, что вытворяла Салтычиха со своей дворней. Но он предпочитал не вмешиваться: то ли опасался нрава безумной барыни, то ли полагал, что помещик волен поступать со своим имуществом, как ему заблагорассудится, — по тем временам такая точка зрения не считалась чем-то из ряда вон выходящим.
Встреча с Пелагеей Денисовной перевернула всё в душе молодого человека. С первого же взгляда Тютчев пленился прелестной и скромной барышней, и в его голове начал зреть план: как бы ему, не навлекая гнева ревнивой и жестокой Салтычихи, вырваться из её цепких рук и соединить судьбу с той, кто по-настоящему запала в сердце.
Почти год молодые люди встречались тайком, водя за нос «кровавую барыню». Салтычиха, поглощённая своей жестокостью и ревностью, казалось, ни о чём не догадывалась. Но дольше скрываться не было ни сил, ни желания, да и оставаться в этом страшном, словно пропитанном адской серой имении Тютчев больше не мог.
Накануне Великого поста 1762 года, когда Салтычиха, демонстрируя показное благочестие, собиралась на богомолье, но при этом, по своему обыкновению, выдирала косы несчастным дворовым девушкам, секунд-майор Тютчев совершил решительный шаг. Он тайно покинул Троицкое и направился в усадьбу Панютиных. Там он сделал предложение Пелагее Денисовне, и, к его великой радости, получил согласие. Уже наутро оба уехали в Москву.
Весть о предательстве возлюбленного обрушилась на Дарью Николаевну как удар грома. Её охватило неистовое бешенство. Схватив тяжёлое полено, она носилась по двору, осыпая ударами каждого, кто попадался под руку. В тот день по её приказу троих дворовых девушек засекли до смерти. Но не крепостные были истинной причиной её ярости. Виновниками своих страданий Салтычиха считала коварного изменника Тютчева и его нищую соседку-невесту. Сносить такое оскорбление Дарья Николаевна не привыкла.
Так в голове помещицы созрел план чудовищной мести.
В феврале 1762 года Салтычиха приехала в Москву. 12-го числа она отправила своего конюха Алексея Савельева в Главную контору артиллерии и фортификации. Там он приобрёл пять фунтов пороха, а затем в лавке докупил примерно столько же серы. Смешав эти «ингредиенты», Савельев тщательно завернул полученную взрывчатку в пеньку.
По замыслу Салтычихи, Савельев вместе с другим конюхом, Романом Ивановым, должны были подложить самодельную бомбу под застреху дома Панютиных, что стоял у Пречистенских ворот на Земляном (или Деревянном) городе. Цель была выражена помещицей предельно ясно: сделать так, чтобы «оный капитан Тютчев и с тою невестою в том доме сгорели».
Однако Алексей Савельев наотрез отказался участвовать в поджоге чужого дома. За это его выпороли так, что он едва остался жив.
Салтычиха приказала идти на дело другому молодому конюху, Сергею Леонтьеву, в паре с Романом Ивановым. Напутствуя крестьян, она бросила страшные слова:
«Если же вы того не сделаете, то убью до смерти, а ее на вас не променяю».
Смысл этой фразы был для холопов предельно ясен: останется Пелагея жива — значит, Иванову и Леонтьеву не жить.
Крестьяне, натерпевшиеся в Троицком таких зверств, что и передать невозможно, знали: барыня никогда не бросает слов на ветер. Она не привыкла прощать ослушание.
В ночь на 13 февраля Роман с Сергеем крадучись приблизились к дому Панютиных у Пречистенских ворот. Ещё миг — и всё решится: взрыв, пламя, предсмертные крики ни в чём не повинных людей. Но когда Иванов уже собрался поднести фитиль к запалу, Леонтьев взмолился, умоляя товарища не брать на душу такой тяжкий грех. «Лучше уж нам самим помереть», — шептал он.
Так и не решившись на злодейство, холопы вернулись к барыне с повинной. Они поклялись, что «никак невозможно было совершить задуманное». В ответ Салтычиха, не сказав ни слова, приказала нещадно бить обоих батогами.
В апреле 1762 года в Москве, наконец, свершилось то, к чему так долго шло дело: Пелагея Денисовна и Николай Андреевич обвенчались. Отец невесты, благословляя дочь, выделил ей в приданое брянское имение Овстуг. Туда-то молодые и решили немедля отправиться. Спешка понятна: Салтыкова была богата, имела связи и отличалась звериной жестокостью — кто знает, что еще она могла придумать в своем желании лютой мести?
Путь молодоженов лежал по Большой Калужской дороге, что проходила неподалёку от тех самых мест, где бесчинствовала «кровавая барыня» со своей дворней.
Неудача с поджогом ничуть не остудила пыл Дарьи Николаевны. Ненависть и жажда мести по-прежнему жгли её изнутри чёрным пламенем. И тут судьба, как назло, сама посылала отличную возможность: свадебный кортеж Тютчевых должен был проследовать мимо её владений.
Сразу за Тёплым Станом Салтычиха устроила засаду. Отборные, самые дюжие мужики из её личной «гвардии», вооружённые ружьями и дубинами, затаились в ожидании. Приказ был коротким: с четой не церемониться. Особо лютая расправа готовилась для Пелагеи.
Однако, видно, сам Бог хранил молодых. Нашлась добрая душа, которая успела предупредить Тютчева о готовящемся злодействе. Николай Андреевич, не теряя ни минуты, настрочил челобитную в Сенат. Он молил о защите от произвола помещицы Салтыковой и просил предоставить военный конвой — «на четырех санях, с дубьём».
Просьбу его уважили. Под охраной Тютчевы благополучно добрались до Овстуга, где уже можно было не опасаться погони разъярённой барыни.
Побег удался.
А вскоре пришёл час расплаты и для самой Салтычихи. Летом 1762 года двум её крепостным удалось добраться до Петербурга и подать жалобу самой императрице Екатерине II. Государыня, лишь недавно взошедшая на престол, старалась показать себя справедливой и для дворян, и для простого люда.
Следователи Юстиц-коллегии, нагрянувшие в имение, обнаружили там настоящий филиал ада на земле. Вина барыни в убийстве 38 человек, в основном молодых крестьянских девушек и девочек покрасивее, была доказана неопровержимо. Ещё в 37 смертях помещицу подозревали, но доказательств собрать не смогли.
В 1768 году состоялся приговор: Дарью Салтыкову лишили дворянского звания и приговорили к смертной казни. Позже казнь заменили пожизненным заключением в подземной тюрьме московского Ивановского девичьего монастыря. Еду ей велено было подавать через малое окошко, а всякое общение с людьми пресекать, дабы «лишить злую ея душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови смердящее ея тело предать Промыслу Творца всех тварей».
Господь, однако, отпустил душегубице долгие годы. Тридцать три года просидела она за решёткой «аки зверь», причём рассудок помутился у неё уже в первые годы заточения. Любопытные, бывало, собирались у её окошка, так Салтычиха ругалась, плевала в них и совала сквозь решётку палку.
Умерла злодейка 27 ноября 1801 года на семьдесят первом году жизни. Не проронил о ней никто ни слезинки.
А Пелагея Денисовна Тютчева зажила счастливо и мирно со своим супругом в Овстуге. Жили они скромно, но честно и достойно. Крепостных у Тютчевых было всего душ двадцать, и овстугские помещики своих людей не притесняли, живя с ними по-человечески.
В 1782 году Николай Андреевич завершил военную карьеру, выйдя в отставку в чине полковника. Вскоре достойного отставника избрали предводителем дворянства Брянского уезда.
В семье Тютчевых росли и воспитывались семеро детей — три сына и четыре дочери. Родители сумели дать всем наследникам отличное образование. Дочери впоследствии составили хорошие партии и удачно вышли замуж, а сыновья с честью несли службу как на военном, так и на гражданском поприще. Младшему из сыновей, Ивану Николаевичу Тютчеву, суждено было стать отцом человека, который обессмертил фамилию на века. Этим человеком явился Фёдор Иванович Тютчев — великий русский поэт.
Николай Андреевич Тютчев ушёл из жизни в 1797 году в родовом Овстуге, не дожив всего года до шестидесятилетия. Пелагея Денисовна пережила супруга на пятнадцать лет. Она скончалась 3 декабря 1812 года на семьдесят четвёртом году жизни.
