«Боже мой, да она ведь некрасива!» — Так подумала молоденькая Галина Катанян, впервые увидев Лилю Брик, женщину, которой Маяковский посвятил «Облако в штанах», «Флейту-позвоночник» и почти всё, что написал о любви.
Слишком большая голова, сутулая спина, нервный тик: этот список Галина Дмитриевна потом честно занесла в мемуары. А рядом с ним записала то, что случилось через минуту, и это объясняет, почему от Лили Юрьевны теряли голову Маяковский, искусствовед Николай Пунин, красный командир Виталий Примаков, а через полвека дружбой с ней дорожил Ив Сен-Лоран.

Фамилию мемуаристки стоит запомнить. Её собственный муж тоже уйдёт к Лиле.
Чем брала женщина, которую не называли красивой даже те, кто её любил? Современники отвечали по-разному, но почти все начинали с одного и того же: с глаз.
Улица Жуковского, 7
Июль 1915 года, Петроград, квартира Осипа и Лили Бриков на улице Жуковского. Младшая сестра Лили, Эльза, приводит в гости высокого молодого поэта, которого Лиля не ждёт и заранее не любит. Ему двадцать два года, ей двадцать три. Она замужем три года.
Между двумя комнатами вынута дверь. Маяковский встаёт в проёме, прислоняется спиной к дверной раме и читает поэму, которую никто ещё не слышал. Начинается она словами о малярии и Одессе.
«Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда», — вспоминала Лиля Юрьевна.

Осип Брик забирает у поэта тетрадь и не отдаёт весь вечер. Говорит, что Маяковский величайший поэт, даже если больше ничего не напишет. Сам Маяковский смотрит не на него. Он подходит к хозяйке.
«Можно посвятить вам?» — спрашивает он.
И, не дожидаясь ответа на словах, выводит над заглавием: «Лиле Юрьевне Брик».
Через два месяца поэма вышла отдельной книжкой. Тираж в тысячу с лишним экземпляров оплатил Осип. В автобиографии «Я сам» Маяковский записал этот июль коротко: «Радостнейшая дата».
Позже они обменялись перстнями-печатками. На её перстне он выгравировал три буквы: Л, Ю, Б. По кругу, как вспоминал Василий Катанян-младший, они читались «люблю-люблю». Запомните эти три буквы.
Рыжая и накрашенная
Маяковский не притворялся, что пишет портрет мадонны. Во «Флейте-позвоночнике» он прямо сказал: «Тебя пою, накрашенную, рыжую». Рыжие волосы Лиля не прятала и в восемьдесят пять лет, когда заплетала их в косу.
Через год появилось «Лиличка!», и в нём строка, которую потом переписывали в альбомы: «Кроме любви твоей, мне нету солнца».

В мае 1920 года в Лилю влюбился Николай Пунин, искусствовед, будущий муж Ахматовой. Человек он был насмешливый и к женщинам строгий, а в дневнике записал: «Зрачки её переходят в ресницы и темнеют от волнения; у неё торжественные глаза». Там же он отметил, что эта «самая обаятельная женщина» много знает о человеческой любви.
Глаза описывали все, расходились только в прилагательном. У Пунина они «торжественные». У Галины Катанян «сияющие, тёплые, ореховые». Ахматова, по записям Лидии Чуковской, увидела в них наглость. Американская подруга Маяковского Элли Джонс вспоминала холодный, жестокий взгляд. Равнодушным не назвал никто.
Литератор Александр Бахрах, видевший их в Берлине в начале двадцатых, вспоминал другое. Маяковский, который в любой компании привык быть главным, рядом с Лилей съёживался и отходил от неё, только чтобы принести бутерброд или наполнить рюмку.

Виктор Шкловский, друг дома с середины десятых годов, объяснял секрет переменчивостью. В книге «О Маяковском» он написал, что Лиля Юрьевна «умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюблённой, умной и какой угодно».
Ей приписывают и собственный рецепт, хотя надёжного источника у этой фразы нет: «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают». Кто бы это ни сказал, в доме Бриков так и жили. Сюда несли рукописи до того, как их нёс кто-нибудь ещё. Здесь бывали Пастернак, Эйзенштейн, Шкловский, Якобсон. Здесь хозяйка первая говорила «гениально», и ей верили, потому что вкус у неё был безошибочный.
Дом стоил денег, и платил за него в основном Маяковский. В 1928 году он привёз Лиле из Парижа автомобиль «Рено». По Москве она ездила сама.
Апрель 1930 года
Когда 14 апреля 1930 года Маяковский застрелился, Бриков в Москве не было, они возвращались из-за границы. В предсмертном письме среди строк о стихах и долгах стояло: «Лиля, люби меня». Своей семьёй он назвал Лилю Брик, мать, сестёр и Веронику Полонскую.
Можно было ожидать, что после этого дом опустеет. Вышло наоборот.

В 1935 году Лиля написала Сталину, что книги Маяковского не переиздают и память его гаснет. Ответ пришёл резолюцией на её письме: «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». Книги пошли огромными тиражами, улицы и площади получили его имя. Пастернак потом горько заметил, что Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Одни считают это письмо её главным подвигом, другие главной ошибкой: поэта спасли от забвения и сделали из него памятник.
Рядом с ней в те годы был Виталий Примаков, красавец с ясными серыми глазами, командир червонного казачества. В августе 1936 года его арестовали, в июне 1937 года расстреляли. Ходит рассказ, будто Сталин вычеркнул из списков её имя со словами: «Не будем трогать жену Маяковского». Документа нет, это легенда.
А в том же 1937 году к Лиле Юрьевне пришёл литературовед Василий Абгарович Катанян. Пришёл насовсем, оставив жену. Жену звали Галина.
Костяная ложечка
Вот теперь можно вернуться к той первой встрече, с которой всё началось.
Галине двадцать три года, Лиле под сорок. День у хозяйки тяжёлый: тик такой сильный, что она держит во рту костяную ложечку, чтобы не стучали зубы. Галина видит холёную, изысканную даму, эксцентричную и в то же время очень «даму». Видит большую голову, сутулую спину.
«Боже мой, да она ведь некрасива».
И тут хозяйка улыбается гостье.

«Она улыбнулась мне, и всё лицо как бы вспыхнуло этой улыбкой, осветилось изнутри», — писала Галина Дмитриевна. «Я увидела прелестный рот с крупными миндалевидными зубами, сияющие, тёплые, ореховые глаза». Дальше в мемуарах маленькие руки, изящные ножки, «вся какая-то золотистая и бело-розовая». И цитата из Толстого о «прелести, привязывающей с первого раза».
Эти строки написала женщина, у которой Лиля увела мужа. Галина Катанян не простила, но и не соврала. «А нравиться она хотела всем, молодым, старым, женщинам, детям», добавила она, и в этой фразе слышна обида, которая не мешает зоркости.
Переводчица Рита Райт-Ковалёва, близко знавшая дом, сформулировала мягче: Лиля никого не хотела обидеть нарочно. Она просто не умела делать то, чего не хотела.
Шереметьево, 1975
Осип Брик умер в 1945 году, на лестнице их общего дома. Близкие запомнили её слова, сказанные тогда: когда умер Маяковский, умер Маяковский, а когда умер Брик, умерла она. Но дом продолжал жить. Молодые поэты сороковых несли ей тетради, а Михаил Кульчицкий перед уходом на фронт оставил ей благодарственную надпись. В 1955 году за её столом Майя Плисецкая познакомилась с Родионом Щедриным. Позже здесь бывал молодой Андрей Вознесенский. Когда в 1973 году посадили Сергея Параджанова, Лиля Юрьевна подняла на его защиту всех, до кого могла дотянуться, вплоть до Луи Арагона.

История её последнего «поклонника» звучит как анекдот, но её рассказывают в Музее Маяковского. Транзитный зал Шереметьева, 1975 год. Ив Сен-Лоран и Пьер Берже ждут рейса в Париж. Кутюрье скучает и разглядывает пассажиров: глазу не на чем остановиться. Разве что на элегантной даме в зелёной норковой шубке.
Даме за восемьдесят. Это Лиля Брик.
Дружба продлилась до конца её жизни. К её восемьдесят пятому дню рождения Сен-Лоран сшил ей платье. Говорят, он называл трёх женщин, способных быть элегантными вне моды: Катрин Денёв, Марлен Дитрих и Лилю Брик.
Плисецкая потом написала о ней осторожнее всех: «Я не берусь судить её. У меня нету на это прав».

В 1978 году Лиля Юрьевна упала дома в Переделкине и сломала шейку бедра. Жить неподвижной она не захотела. 4 августа она приняла снотворное, оставив записку, в которой просила никого не винить. Прах по её воле развеяли в поле под Звенигородом.
Её красоту нельзя было разглядеть на фотографии, её надо было застать в разговоре: она слушала так, что мужчина начинал слышать себя сам. Думаю, все эти поэты влюблялись не в её лицо, а в собственное отражение в её ореховых глазах, где каждый был уже великим. Цена у такого зеркала была высокой, и платили её чаще другие.
Маяковский прожил тридцать шесть лет. Лиля Юрьевна пережила его на сорок восемь. С Катаняном она прожила сорок один год, дольше, чем с кем-либо, даже с Осипом.
На опушке у того поля лежит валун. На нём три буквы: Л. Ю. Б. Первый раз их вывели над тетрадью летом 1915 года, последний раз на камне в 1978-м. Между этими надписями шестьдесят три года.






