Инкруаябли и мервейёзы: анатомия самой странной моды Парижа

Каким был Париж 1796 года? Гильотина ещё не отменена, но Период Террора уже позади. Город, переживший годы смертельного страха, вдруг с жадностью бросается в пучину удовольствий.

На улицах появляются фигуры, которые сегодня показались бы героями футуристического подиума: мужчины в невероятно облегающих панталонах и огромных галстуках, закрывающих подбородок; женщины в почти прозрачных античных туниках без корсетов, с короткими стрижками, имитирующими причёску приговорённых к казни.

Это инкруаябли (incroyables, «невероятные») и мервейёзы (merveilleuses, «чудесные») — самые странные модники в истории Парижа, рождённые из травмы, цинизма и отчаянной жажды жизни.

Инкруаябли и мервейёзы были представителями модной аристократической субкультуры периода Директории (1795–1799). Сами слова — «невероятные» и «чудесные» — звучали как насмешка: современники считали их вид настолько экстравагантным, что он не укладывался в голове. Их также называли мюскаденами (muscadins) — за пристрастие к мускусным духам, которыми они обильно себя обливали.

Узнать их на улице было несложно. Инкруаябль говорил с подчёркнуто аристократическим акцентом, почти не произнося букву «r»: вместо incroyable получалось «incoyable», вместо merveilleuse — «meveilleuse». В руках он держал трость с массивным набалдашником, смотрел на мир сквозь лорнет и двигался с нарочитой, преувеличенной небрежностью. Мервейёза шла рядом — или, вернее, плыла — в наряде, который шокировал даже привыкших к оригинальности парижан.

Появление этой моды было прямой реакцией на годы якобинского террора. Пока у власти был Робеспьер, слишком нарядная одежда, слишком ухоженный вид или недостаток «революционного рвения» могли стоить жизни. После 9 термидора (июль 1794 года) маятник качнулся в противоположную сторону.

Инкруаябли и мервейёзы были, в основном, детьми казнённых аристократов — «золотой молодёжью», которая вернулась в Париж после падения якобинцев и обнаружила, что может снова тратить деньги и наслаждаться жизнью. Их вызывающий вид был не просто модой, а политическим и психологическим жестом: демонстративным отказом от республиканской «добродетели», «санкюлотской» простоты и всего, что напоминало о годах страха. Они одевались так, как было немыслимо ещё вчера, — и в этом была их свобода.

Основа гардероба экстравагантного модника — двубортный редингот с квадратными плечами и непомерно большими лацканами, иногда с «горбом» на спине. Жилет был деформирован — с туго набитыми карманами. Шею почти полностью скрывал огромный муслиновый галстук-крават, из-за которого подбородок был гордо вздёрнут вверх.

Панталоны — до неприличия облегающие, с завышенной талией и длинными лентами, свисающими под коленями. Обувь — остроносые плоские туфли. Причёска «собачьи уши» состояла из коротко остриженной макушки и длинных беспорядочных прядей по бокам.

*

Мервейёзы совершили настоящую революцию в женском костюме. Они отказались от корсетов, фижм, париков и пудры. Их платье-туника шилось из тончайшего, почти прозрачного муслина или батиста, с очень высокой талией под грудью и свободно ниспадало до пола, подражая античным хитонам. Часто его носили на голое тело или на тонкое телесное трико, создавая иллюзию наготы.

Глубокое декольте, открытые руки, сандалии на босу ногу — всё это было неслыханной дерзостью. Причёски имитировали античные: короткие локоны или сложные греческие узлы. Законодательницами этой моды были Тереза Тальен и Жозефина де Богарне, будущая жена Наполеона.

Самым жутким и одновременно самым характерным феноменом этой субкультуры стали «балы жертв» (bals des victimes). Это были закрытые собрания, попасть на которые мог только тот, кто доказал, что его близкий родственник (отец, мать, брат, сестра, муж или жена) был убит во время Террора.

Ритуалы на этих балах были пронизаны макабрической символикой. Гости повязывали на шею тонкую красную ленточку, имитирующую след от ножа гильотины. Волосы на затылке коротко стригли — причёска à la victime, как у приговорённых к казни. Входя в зал, вместо обычного поклона они делали резкое движение головой, словно кладя её на плаху. И всё это сочеталось с безудержным весельем и танцами до утра. «Балы жертв» были квинтэссенцией послереволюционного общества: смесью травмы и цинизма, скорби и жажды наслаждений, демонстрацией статуса пострадавшего и вызовом недавнему прошлому.

Любопытно, что среди историков нет единого мнения о том, насколько реальными были эти балы. Некоторые современные исследователи, ссылаясь на почти полное отсутствие источников, полагают, что «балы жертв» могли быть вымыслом или сильным преувеличением авторов XIX века. Однако сама идея таких балов настолько точно отражала дух эпохи, что стала её неотъемлемой частью — независимо от того, сколько раз они действительно состоялись.

*

Эпоха инкруаяблей и мервейёз была яркой, но короткой. С приходом к власти Наполеона Бонапарта (сначала Консулат в 1799 году, затем Империя в 1804-м) экстравагантность Директории сменилась более сдержанным, респектабельным и «имперским» стилем. Общество, уставшее от крайностей (сначала революционного аскетизма, затем лихорадочного гедонизма), повернулось к порядку и стабильности.

Инкруаябли и мервейёзы исчезли как субкультура, но их влияние оказалось долгим. Античные силуэты мервейёз подготовили почву для стиля ампир. А сама идея моды, как провокации, как способа заявить о себе через внешний вид, через десятилетия отозвалась в работах Вивьен Вествуд и других дизайнеров, которые и сегодня черпают вдохновение в этом странном, трагическом и ослепительном парижском карнавале на костях.

Оцените статью
Инкруаябли и мервейёзы: анатомия самой странной моды Парижа
Горцы застали красавицу возле русского пленника