Прислуга для советской элиты

Она стояла в дверях кремлёвской кухни, и руки её дрожали, потому что она явственно слышала, как кто-то негромко, буднично, будто о погоде, сказал: «А прислугу надо проверить. Особенно ту, что из бывших».

За Александрой Андреевной Бычковой, няней детей Сталина, через несколько дней придут люди в погонах, а спасёт её от лагеря истошный крик Светланы, вцепившейся в ее подол. Вчерашняя прислуга в доме директора театра в Петербурге, бывшая замужем за писарем из полиции, вообще не должна была оказаться в доме товарища Сталина. Но новой элите помощь по хозяйству или в деле воспитания детей тоже была необходима.

Александра родилась в 1885 году в селе Протасьев Угол Сапожковского уезда Рязанской губернии, начинала горничной и поварихой у местных помещиков и купцов, потом была работа в Петербурге, а в 1926 году Надежда Аллилуева пригласила её в качестве няни для маленькой Светланы.

Бычкова проработала в главной семье страны три десятилетия, воспитывала детей и внуков вождя. Формально она числилась не работницей, а «няней при семье» — и в документах её служба значилась как работа в Хозяйственном управлении ОГПУ—НКВД, затем в 1-м отделе ГУГБ НКВД, 6-м Управлении НКГБ, Управлении охраны № 1 ГУО МГБ СССР. В январе 1952 года её служба в ведомственных структурах завершилась. Бычкова даже наградами была отмечена за безупречную работу.

Как же так получилось, что революция, ликвидировав эксплуатацию человека человеком в одной отдельно взятой стране, не смогла изжить такой пережиток капиталистического строя, как домашняя прислуга? Кто попадал на такую работу, как складывались отношения с новыми хозяевами?

Деревенская девчонка, приехавшая в город с одним лишь узелком, попадала в дом к «хозяевам» не от хорошей жизни: в деревне было голодно, образования, чтобы устроиться на квалифицированный труд, не хватало, а еще ведь надо было где-то жить. Бывших буржуев уплотнили, но все равно жилищный вопрос в крупных городах стоял остро.

Вот и шли они в домработницы, чтобы иметь и свой угол, и работу. Для многих это была ступенька, шанс зацепиться, получить прописку, пусть даже на жилплощади нанимателя, где это была лишь «боковушка» без окна. Прописка привязывала к дому намертво: потеряешь место — потеряешь и угол.

Наркомтруд в двадцатые годы двадцатого века предлагал даже защиту: в случае болезни работнице давали два месяца, чтобы остаться в квартире, в случае беременности — четыре. Но это были бумажные нормы, а жизнь текла по своим законам. Страшная, если вдуматься, цифра: по переписи 1939 года в стране насчитывалось 534 812 (!) зарегистрированных домработниц. То есть в стране победившего социализма было более полумиллиона… служанок.

Платили им по-разному. В середине двадцатых средний заработок рабочего составлял около пятидесяти шести рублей, а прислуге давали от пяти до девяти, считалось, что и так хорошо, она же питается у хозяев. Позже, когда ввели нормы оплаты для домашних работниц у служащих и рабочих, ставки колебались от двенадцати до семнадцати рублей, а у торговцев и служителей культа — от двадцати до двадцати пяти.

В 30-е годы в трудовом договоре могли прописать пятьдесят рублей денежной части плюс стол и жилище, и общая сумма тогда выходила около сотни.

Вот как выглядел реальный договор 1935 года: домработница Мария Мартьянова получала 50 рублей деньгами, а наниматель обязывался предоставить «стол (питание, жилище, коммунальные услуги, отопление, освещение и баня 2 раза в месяц)», что оценивалось ещё в 50 рублей. За сверхурочную работу полагалось 10 рублей, с марта 1936 года — ещё 15. Спецодежда: два фартука, две косынки, два хлопчатобумажных платья в год или компенсация 2 рубля в месяц.

Но далеко не все наниматели заключали договоры и соблюдали трудовое законодательство. Жены и дочери советской элиты бесцеремонно эксплуатировали работниц, не предоставляя им выходных дней, не выплачивая зарплаты, увольняя без веских причин.

Домработница получала расчётную книжку — прототип трудовой книжки, в которой также указывалась зарплата, право на отпуск и пособие. На бумаге. На деле всё решала личная прихоть хозяина и отчаянная нужда работницы. С введением паспортной системы регистрация домашней прислуги в профсоюзе и заключение договора стали обязательной нормой, и для домработниц существовала особая форма прописки.

Но существовала и обратная сторона: хозяйки зачастую боялись сделать замечание равноправной советской гражданке, чтобы не быть обвиненной в буржуазных замашках, а уж если семейство нанимателей попадало в опалу, обиженная домработница могла стать главным свидетелем обвинения. И становились, классовая месть, так сказать.

Кто же имел право на услуги домработниц? По закону — любой, у кого хватало денег, но по факту пользовались трудом домработниц представители партийной, культурной и научной элиты да ведущие специалисты советских производств. Для них домашняя прислуга являлась статусным атрибутом и обязательным элементом привилегированной жизни. У Ленина в кремлёвской квартире была всего одна специальная комната для домработницы. Зато у пролетарского поэта Демьяна Бедного, вселившегося в Кремль, трудились шесть домработниц. Кто-то варил, кто-то парил, кто-то убирал.

Сталин на Ближней даче располагал штатом в семьдесят три человека прислуги, не считая трёхсот тридцати пяти охранников. Финский коммунист Отто Куусинен, чья семья жила в Москве на государственном обеспечении, вспоминал без тени смущения: «Ежегодно мы получали от бесклассового общества новую машину, разумеется, бесплатно; мы имели квартиру, дачу, шофёра, домашнюю прислугу — тоже совершенно бесплатно». Советская власть боролась с буржуазией, но собственную прислугу называла «помощницами по хозяйству» и заносила в штат НКВД, присваивая им воинские звания, так надёжнее было сохранять тайну о том, что видишь в доме вождя.

В семьях высоких чиновников и военных к домработнице относились как к неизбежному злу, но злу говорящему. Именно в советское время появилось выражение «домработница — внутренний враг». В Доме на набережной, где квартиры занимали партийные функционеры, за обеденным столом обсуждали только погоду: считалось, что прислуга сотрудничает с НКВД и в любой момент может написать донос. Сами домработницы тоже не были застрахованы — бывшую прислугу при аресте хозяев могли забрать вместе с семьёй, потому что она слишком много знала.

При этом в семьях интеллигенции — у Пастернака, у Михалкова, у Булгакова — домработницы часто становились почти родными. Булгаков с иронией описывал новую прислугу, «девицу лет 20-ти, похожую на глобус», которая «прочно по-крестьянски скупа и расчётлива». Пастернаки вспоминали Елену Петровну Кузьмину как удивительной души человека, преданную помощницу на долгие годы. Актриса Татьяна Пельтцер два десятка лет прожила бок о бок с домработницей Анной Кукиной, которая в последние дни была ей ближе родни.

У Бориса Пастернака в конце двадцатых появилась домработница Елена Петровна Кузьмина и осталась в доме на долгие годы, пережив и травлю, и Нобелевскую премию, и смерть Пастернака. О её пенсии ничего не известно — таких, как она, государство редко баловало, но в мемуарах Пастернаков она осталась не прислугой, а преданной помощницей, и это, пожалуй, единственная награда, которую она получила.

Михаил Булгаков оставил своей домработнице место в литературе. В январе 1932 года у Булгаковых появилась «девица лет 20-ти, похожая на глобус». Булгаков описал её в письме к Павлу Попову со смесью иронии и нежности, словно описывал чудаковатую родню. А потом эта девица вошла в его комнату и изрекла: «Трубная пьеса ваша пойдёть. Заработаете тыщу» — и через несколько минут позвонили из МХАТа: «Дни Турбиных» возвращали в репертуар.

Булгаков назвал это «волшебным происшествием». В его доме домработницы были не «внутренним врагом», а частью нормальной, разрушенной революцией жизни, где прислуга есть не потому, что ты богат, а потому, что так устроен мир. И когда критика недоумевала, почему у Турбиных нет прислуги, Булгаков отвечал: в Киеве 1918 года её нельзя было найти ни за какие деньги — и это было еще одним признаком катастрофы.

— Ты, Анечка, не сердись, — говорила Татьяна Пельтцер, стоя в дверях кухни в неизменном халате, с папиросой в руке. — Я сегодня опять до ночи в театре. Гости придут — ты уж накрой, как умеешь.

— Татьяна Ивановна, накрою, — отвечала Анна Кукина, вытирая руки о полотенце. — Пирожки с капустой и яйцом я уже поставила. Коньяк в буфете. Пепельницы везде.

— Вот и умница. А то ведь эти… артисты. Придут, накурят, наорут, а ты потом дыши.

— Я привыкла.

— Привыкла она. — Пельтцер усмехалась и уходила, и вскоре в комнате раздавались голоса Ольги Аросевой, Андрея Миронова, Александра Абдулова, для которых Анна ставила на стол коньяк и пепельницы.

Она пришла к Пельтцер в 1970 году, и в первый же день актриса доверила Анне ключи от квартиры. Кукина проработала у Пельтцер дольше, чем длилась иная дружба. Когда нашлась «добрая душа», оклеветавшая Кукину перед хозяйкой, Пельтцер потребовала: «Верните мне Аню!» — и её саму за это упекли в психиатрическую больницу, откуда актрису вытащил Марк Захаров.

В последние годы, когда память изменяла актрисе, именно домработница давала ей тетрадочку и Пельтцер, как школьница, разучивала роли. Квартиру в элитном районе Москвы Татьяна Ивановна завещала именно Кукиной, а не родне и не театру. Анна Александровна пережила свою хозяйку и до конца жила в той самой двушке на улице Черняховского, где всё сохранялось как при Татьяне Ивановне. Пенсия у неё была скромная, но квартира оказалась надёжнее любой пенсии.

У Сергея Михалкова домработница приезжала каждую субботу с коробкой пирожных для маленького Никиты, это был ритуал, часть детства, которую запоминают на всю жизнь. В семье Михалковых работала женщина из Тарногского района, для которой их дом стал седьмым и последним местом работы. Она гордилась работой у Михалкова и с уважением относилась ко всей семье, замуж так и не вышла, детей не родила, посвятив всю жизнь людям, заменившим ей семью.

Были домработницы у Анны Ахматовой, Шостаковича, Чуковского, Мандельштама. В семьях интеллигенции домработница часто была единственным человеком, который знал, где лежат лекарства, какие письма не показывать гостям, как разговаривать по телефону в зависимости от того, кто именно звонит. Это были не внутренние враги, а хранители семьи.

Когда в 60-е годы государство вознамерилось заменить частную прислугу фабриками-кухнями и детскими садами, оказалось, что это очень сложно и дело не пошло: не было в этом души, а усредненная услуга не была востребована из-за низкого качества.

К 80-м домработницы в основном стали приходящими, и их стало меньше. Директор среднего провинциального завода, инженер или не особенно популярный писатель и актер уже не могли себе позволить выделить для домработницы комнату в типовой малогабаритной квартире, да и развитие бытовой техники позволило многим обходиться без помощниц. Только у самой верхушки элиты обслуга еще оставалась. А потом пришло новое время, но это уже тема для иного рассказа.

Оцените статью
Прислуга для советской элиты
5 неприличных фактов о Есенине, которые не принято афишировать