Полина затянула шнуровку на третье отверстие и почувствовала, как графиня перестала дышать. Не упала, не вскрикнула. Просто замерла, будто тело само научилось обходиться без воздуха на те секунды, пока рёбра привыкали к новому положению.
«Ещё», сказала графиня. Голос был ровный, как у человека, привыкшего отдавать приказания даже в полуобморочном состоянии.
Полина потянула шнурок. Она служила камеристкой двенадцатый год и давно перестала удивляться тому, что знатные женщины готовы терпеть ради силуэта, который увидят другие. Удивляло другое: ни одна из них никогда не признавалась в этой боли вслух.
В тот год, осенью 1874-го, в петербургском доме Вельяминовых утренний туалет графини Натальи Аркадьевны начинался в семь часов и заканчивался не раньше половины девятого. Между этими полутора часами помещался целый мир, который не видел ни муж, ни дети, ни самые близкие подруги.
Первое, что касалось тела, была нижняя сорочка. Тонкая, льняная или батистовая, без единого украшения. Её задача казалась простой: защитить кожу от корсета. Но камеристки знали, что по состоянию сорочки можно было прочитать всё. Пятна пота под мышками говорили о вчерашнем волнении. Следы мази на спине выдавали натёртости от костей корсета. Иногда на ткани оставались бурые разводы, и тогда Полина молча забирала сорочку в стирку, не поднимая глаз.
О нижней сорочке не говорили даже между собой. Это было настолько интимно, что само слово считалось неприличным в смешанном обществе. Дама могла обсуждать с портнихой ткань верхнего платья, цвет перчаток, форму шляпки. Но то, что касалось первого слоя одежды, оставалось делом камеристки и прачки.
Поверх сорочки надевались панталоны. В начале века их носили далеко не все. В 1820-х годах это была скорее причуда, привезённая из Франции. Только к середине столетия панталоны стали повседневной частью женского гардероба, и всё равно упоминать их считалось совершенно немыслимым.
Само устройство этой вещи поразило бы человека, не знакомого с бытом эпохи. Панталоны были разрезными: две отдельные штанины крепились к поясу, а между ними оставался открытый шов. Конструкция объяснялась практической необходимостью. Женщина в корсете, нескольких юбках и кринолине не могла раздеться быстро. Открытый шов решал эту задачу, хотя звучит он сегодня странно.
Наталья Аркадьевна предпочитала панталоны с кружевной отделкой по краю. Полина заказывала их у белошвейки на Литейном. Кружево никто не видел, кроме камеристки и самой графини. Это были украшения для одного зрителя, которого, строго говоря, не существовало.
Но главным предметом утреннего ритуала оставался корсет.
Полина помнила свой первый год службы, когда она шнуровала молодую княгиню Одоевскую. Та была хрупкой, узкоплечей и всё равно требовала затянуть талию до шестидесяти сантиметров. Модные журналы того времени рисовали силуэт с осиной талией, и женщины калечили себя ради картинки из «Модного магазина».
Корсет состоял из плотной ткани, усиленной вставками из китового уса или стальных пластин. В передней части находился баск, жёсткая планка, которая прижимала живот и не давала телу согнуться. Шнуровка шла по спине, и затянуть её самостоятельно было невозможно. Дама без камеристки оставалась дамой без корсета, а значит, без права выйти в гостиную.
Затягивали постепенно. Утром Полина делала три подхода, каждый раз давая графине привыкнуть. Между подходами Наталья Аркадьевна стояла, опершись о край туалетного столика, и дышала мелкими глотками. Потом кивала.
Врачи уже тогда писали о последствиях. Сдавленные нижние рёбра деформировались. Печень смещалась. Обмороки на балах считались обычным делом, и в каждом приличном доме стоял флакон с нюхательной солью. Мужчины находили эти обмороки трогательными. Камеристки знали им настоящую цену.
Одна барышня, которую Полина одевала в молодости, упала в обморок прямо во время примерки у модистки на Невском. Когда расшнуровали корсет, на рёбрах обнаружили багровые полосы, а кожа под левой грудью была стёрта до мокрой ссадины. Барышня очнулась, попросила воды и велела затянуть снова. Через три часа она должна была появиться на приёме у генерал-губернатора.
Поверх корсета начиналась архитектура.
Сначала нижняя юбка, обычно из хлопка или фланели зимой. Потом ещё одна. Потом ещё. В 1850-х и 1860-х годах юбок могло быть пять или шесть, и суммарный вес нижней одежды достигал нескольких килограммов. Изобретение кринолина, жёсткого каркаса из стальных обручей, избавило женщин от лишних слоёв, но добавило новые неудобства. Кринолин раскачивался при ходьбе, задирался при посадке в экипаж и мог опрокинуть свечу.
К 1870-м годам кринолин уступил место турнюру. Это была подушечка или каркасная конструкция, которую крепили сзади, чуть ниже поясницы. Турнюр создавал пышный силуэт со спины и заставлял женщину держать особую осанку с лёгким наклоном вперёд. Под платьем эта конструкция выглядела нелепо: металлические прутья, конский волос, набитые ватой валики. Графиня Вельяминова называла свой турнюр «горб» и позволяла себе эту шутку только при Полине.
Но турнюром дело не заканчивалось. Многие дамы использовали накладки для груди и бёдер. Маленькую грудь увеличивали ватными подушечками, вшитыми в специальный лиф. Узкие бёдра расширяли валиками, привязанными под юбкой. Об этом не упоминали никогда. Модистка знала. Камеристка знала. Муж, вероятно, догадывался, но и он молчал.
Под юбками, на тесёмках, привязанных к поясу, висели потайные карманы. Отдельные, плоские, из простой ткани. В платьях XIX века почти не было встроенных карманов, и женщины носили их как самостоятельный предмет, скрытый под складками.
В этих карманах Полина находила разное. Чаще всего носовой платок, флакончик с солями, несколько монет. Но иногда попадались вещи, которые камеристка видеть не должна была. Записка, свёрнутая в тонкую трубочку. Локон чужих волос в бумажном конвертике. Маленький образок, явно не тот, что полагался по семейной традиции.
Однажды Полина нашла в кармане старшей дочери хозяйки аптечный свёрток с порошком. Она положила его обратно и никогда об этом не заговаривала. Камеристка, которая умела не видеть, ценилась дороже той, что умела хорошо шить.
Некоторые дамы носили на теле ладанки и обереги. Не поверх одежды, как полагалось для нательного креста, а спрятанные в особых мешочках, подвешенных к корсету. Травы, крошечные записки с молитвами, иногда земля, привезённая из паломничества. Об этом не знал даже духовник. Вера и суеверие жили на одной тесёмке, и никому не приходило в голову их разделять.
Отдельная область молчания касалась запахов.
Под платьем, между слоями юбок или в специально нашитых кармашках, дамы прятали саше. Маленькие полотняные подушечки, наполненные лавандой, лепестками розы, гвоздикой, порошком ириса. Саше перебивали запах пота, потому что полноценное мытьё тела в XIX веке оставалось делом нечастым и хлопотным. Ванну принимали раз в одну или две недели, а в остальное время обходились обтиранием.
Графиня Вельяминова предпочитала лаванду с добавлением нескольких капель бергамотового масла. Полина меняла саше каждые три дня. Ещё одно саше лежало в шкатулке с перчатками, и третье размещалось внутри платяного шкафа. Аромат становился частью присутствия женщины, и гости могли определить хозяйку дома по запаху, не видя её лица.
Но саше выполняли ещё одну роль, о которой не писали модные журналы. Резкие ароматы помогали в дни недомоганий. Менструация в XIX веке оставалась абсолютным табу. Само слово не произносилось. Женщины использовали полотняные тряпки, сложенные в несколько слоёв, которые закрепляли с помощью специального пояса с завязками. Ткань пачкалась быстро, стирать её отдавали отдельно, и даже среди прислуги этим занималась только одна назначенная прачка.
В последнее время дамы старались избегать выходов. Но если бал или визит нельзя было отложить, под юбками выстраивалась целая система защиты: дополнительная нижняя юбка из тёмной ткани, усиленные полотняные прокладки, саше с сильным ароматом. Полина укладывала всё это с точностью архитектора и каждый раз удивлялась, как графиня потом часами стояла с прямой спиной и улыбкой, будто ничего не происходило.
Летом к обычным мучениям добавлялась жара.
Корсет не снимали. Юбки не укорачивали. Единственной уступкой погоде была замена фланелевой нижней юбки на муслиновую и выбор более лёгкой ткани для сорочки. Пот стекал по спине и впитывался в подкладку корсета, который от этого деревенел и натирал ещё сильнее.
Некоторые дамы подкладывали под мышки маленькие полотняные подушечки, пропитанные квасцами. Квасцы вяжут кожу и уменьшают потоотделение. Об этом средстве знали из домашних лечебников, передававшихся от матери к дочери. В печатных руководствах по домоводству о поте упоминали вскользь, стыдливо прячась за словом «свежесть».
Зимой подкладывали иное. В холодные месяцы, особенно при долгих поездках, между юбками размещали тёплую стёганую прослойку, а иногда и кусочки меха, подшитые к нижней юбке изнутри. В экипаже ноги укрывали пледом, но выше колен тепло приходилось создавать самостоятельно. Ни один мужчина, подающий даме руку при выходе из кареты, не подозревал, какая инженерная конструкция скрывалась под гладким шёлком.
Полина прослужила камеристкой до 1891 года.
Она одевала четырёх хозяек в трёх домах. Шнуровала корсеты тонкими и полными, молодыми и стареющими. Прятала записки обратно в потайные карманы. Промывала ссадины на рёбрах. Меняла саше. Стирала то, что нельзя было отдать прачке. И молчала, потому что молчание было главным умением в её ремесле.
Последняя хозяйка, баронесса Ливен, была из нового поколения. Она затягивала корсет слабее, носила панталоны закрытого кроя и читала статьи о рациональной одежде в журнале «Вестник моды». Однажды за утренним одеванием она спросила Полину, не считает ли та корсет варварством.
Полина расправила складку на нижней юбке и ответила не сразу.
«Я считаю, сударыня, что женщина сама знает, что ей терпеть», сказала она.
Баронесса посмотрела на неё долго, потом кивнула и больше не спрашивала.
Вечером Полина убирала спальню. На стуле лежал снятый корсет, ещё тёплый, с вмятинами от тела. На внутренней стороне, у самого нижнего края, было вышито крошечное «Л» голубой ниткой. Чья-то первая буква, спрятанная там, где её точно никто не увидит.
Полина аккуратно повесила корсет в шкаф. Голубая буква исчезла в темноте между платьями, как и всё остальное, о чём знали только руки камеристки и молчаливая подкладка одежды.
Полина осторожно повесила корсет в шкаф. Голубая буква растворилась в темноте среди платьев, как и всё, что знали лишь её руки и безмолвная подкладка одежды.
