Невеста стояла у аналоя, не поднимая глаз. Руки сжимали венчальную свечу так крепко, что побелели костяшки тонких пальцев, а по щекам катились слёзы.
Скромная Троицкая церковь в селе Рязанцы Богородского уезда в августе 1840 года стала свидетельницей венчания, о котором потом Москва судачила не меньше, чем о скандале пятнадцатилетней давности.
— Бедняжка… не забыла своего преступника…
Александру Александровичу Алябьеву шёл пятьдесят четвёртый год. Он был лишён дворянства, чинов, орденов и всяческих прав — человек без состояния и без будущего в глазах света. Екатерина Александровна Офросимова, урождённая Римская-Корсакова, только что перешагнула рубеж тридцати семи лет и недавно овдовела. Они стояли у аналоя в пустой церкви. Его пятнадцать лет назад назвали убийцей. Она ждала этого дня, мучаясь в навязанном матерью браке. А теперь по её щекам тихо катятся слёзы счастья: они дожили, дошли до этого дня, теперь она — наконец-то принадлежит ему.
В 1787 году, в доме вице-губернатора Тобольска Александра Васильевича Алябьева родился мальчик, которого нарекли в честь отца. Судьба улыбнулась Сашеньке, он появился на свет с удивительным даром: едва освоив матушкин клавесин, уже подбирал мелодии, а услышанные песенки насвистывал так чисто, что домашние замирали. Отец, сам страстный почитатель музыки и искусств, нисколько не препятствовал увлечению сына, напротив — поощрял его занятия, и в доме часто звучали клавесин и скрипка.
В те времена считалось, что музыка — занятие недостойное дворянина. Нет, для себя, на досуге, музицировать можно, но в жизни представителя привилегированного класса мужского пола должно быть дело! В 1801 году, едва Саше исполнилось четырнадцать, отец определил его на службу в Берг-коллегию, но чиновничья карьера не задалась. В 1804 году юноша поступил в благородный пансион в Москве, где брал уроки у самого Джона Фильда — ирландского композитора, чья игра на фортепиано сводила с ума московских меломанов.
А потом грянул 1812 год, Александр Александрович Алябьев не мог остаться в стороне. Он записался в 3-й Украинский казачий полк, бился с врагом, гнал его из России, дошёл до Дрездена, где был ранен, сражался под Лейпцигом, форсировал Рейн, брал Париж.
Молодой дворянин окончил войну в чине ротмистра, был награждён двумя орденами Святой Анны 3-й степени, орденом Святого Владимира 4-й степени и медалью в память войны 1812 года. В Петербурге, оставшись на военной службе, он написал свою первую гусарскую песню:
«Один ещё денёк,
И здесь меня не будет,
Навеки расстаюсь
Я с милой стороной…»
Песня разлетелась по полкам. Её пели гусары, напевали в гостиных, она словно сама родилась из пороховой атмосферы тех лихих лет, а вместе с ней родилась и слава Алябьева-композитора.
В 1823 году, в чине подполковника, Алябьев вышел в отставку, как тогда говорили — «с мундиром и полным пенсионом». Композитор перебрался в Москву, снял квартиру у купчихи Заборовой по адресу: Леонтьевский переулок, дом №18. Александр посвятил себя любимому делу: писал оперы, водевили, готовил торжественную музыку к открытию Большого театра. Дни и ночи напролёт — рояль, нотная бумага, друзья-музыканты, затянувшиеся до утра разговоры о музыке…
И балы. Блистательные московские балы, где кружились в вальсе шёлка и мундиры, где воздух был пропитан духами и сплетнями, где он встретил её…
Катенька была младшей сестрой Григория Римского-Корсакова, Гришеньки, как называли его в семье, известного вольнодумством и взрывным нравом. Екатерина ничуть не походила на брата: тихая, мягкая девушка, с лучистым взглядом и теплотой, совсем не свойственной легкомысленным светским барышням.
Некоторые исследователи полагают, что первая встреча Алябьева и Кати могла состояться ещё в Воронеже, где Алябьев служил с 1819 по 1823 год, но именно в Москве, зимой 1825 года, их чувства достигли той силы, когда уже не оставалось сомнений.
На одном из балов Алябьев взял маленькую руку девушки в танце и уже не мог отпустить. В доме Римских-Корсаковых заговорили о помолвке. Мать Катеньки, Марья Ивановна, державшая в доме строгий порядок, была не прочь породниться с Алябьевым: отец жениха отвечал за всю горнорудную промышленность России, сам Александр — боевой офицер, герой войны, награды, ордена, всё при нём.
Влюбленные уже предвкушали счастливое соединение, но…
Снежная зима 1825 года захватила Москву. 24 февраля в квартире в Леонтьевском переулке собрались гости. Ужинали, играли в карты, пили, смеялись. Алябьев, уставший, дремал в кресле. За ломберным столом кипела игра.
Воронежский помещик, старый знакомец, Тимофей Миронович Времев проиграл по крупному, спустил немыслимую сумму: сто тысяч рублей. Для сравнения: добротную усадьбу с барским домом, садом и крепостными можно было тогда купить примерно за восемь тысяч рублей. Не сдержав эмоций, Времев вскочил из-за стола. Записи, их вели мелом прямо на зелёном сукне, были стёрты. Помещик закричал, обвиняя присутствующих в шулерстве, а хозяина дома в том, что его квартира смахивает на воровской притон.
Алябьев проснулся от этого крика. Услышал оскорбление и взорвался. Подскочил, дал пощёчину, затем добавил ещё и оплеуху, пригрозив дуэлью. Времев струсил: из сапога вытащил прибережённые золотые червонцы, отдал разъярённому оппоненту, пообещал расплатиться с остатком долга позже. Проигравшего проводили, впрочем, уже довольно мирно. Алябьев, всё ещё кипя от злости за нанесенное оскорбление, дождался ухода гостей, захлопнул дверь и думал, что неприятный инцидент исчерпан.
А через несколько дней Времева нашли мёртвым на постоялом дворе в Чертанове, на выезде из Москвы. Лекари вынесли вердикт: апоплексический удар — инсульт. Слуга Времева, Андрей, показывал, что барин рано утром разбудил его, приказал проводить себя на двор для телесной нужды и там внезапно упал. Докторам всё было ясно: естественная скоропостижная кончина, бывает, меньше надо пить-с.
Но Москва уже гудела. Слухи поползли по городу, обрастая чудовищными подробностями: будто бы оскорбленный Алябьев с приятелями выследил бежавшего Времева и жестоко расправился с разоблачителем его шулерского притона. Будто бы убийство произошло прямо в доме композитора. Слухи дошли до обер-полицмейстера, тот довел информацию до московского генерал-губернатора, а последний написал государю: в Москве раскрыто тайное общество шулеров, которые теперь, будучи раскрытыми, запятнали руки душегубством.
Алябьев был арестован. Три года он провел в крепости: машина правосудия Российского поворачивалась медленно, следователям некуда было спешить, разбирательство шло черепашьим шагом, композитора и всех гостей, бывших на том злополучном вечере, допрашивали снова и снова.
Возможно, дело бы было закрыто, капуши-следователи во всем бы разобрались, в конце концов, речь же шла о дворянине. Но в том и была беда: в декабре 1825 года случилось восстание декабристов. Теперь дворянские проступки рассматривались под лупой еще и на предмет крамолы, вольнодумства и нелояльности к правившему монарху.
20 января 1828 года Алябьеву неожиданно объявили приговор: по обвинению в убийстве оправдать, но за «допущение запрещённой игры, пьянство и побои» его лишили прав состояния, званий, орденов и отправили в ссылку в Сибирь.
Со страшным треском над его головой Александра преломили шпагу — это была гражданская смерть, точнее — позор, который воспринимался хуже, чем смерть. За три года тюремной камеры композитор утратил свое былое здоровье: почти потерял зрение, ноги, застуженные в сыром каземате, отказывались служить.
Но было и то, что мучило сильнее телесных недугов: он потерял любовь! По настоянию матери, его любимая Катя, чтобы поправить репутацию Римских-Корсаковых в свете после того, пошла под венец с Андреем Павловичем Офросимовым, сыном знаменитой генеральши Настасьи Дмитриевны, воспетой несколькими писателями как образчик дамы, являвшейся столпом старомосковского света.
— Ты должна, ты обязана, — увещевала Катю мать. — Мы не можем рисковать положением, твоего брата подозревают в принадлежности к вольнодумцам и их кружку! Твой Алябьев запятнал свою честь, он преступник, почти каторжник, подумай о брате, подумай о семье, которая дала тебе все! Любовь, доченька, это просто мед, который призван подсластить горькую пилюлю, которая называется браком! Есть долг. Перед мужем, перед семьей, перед обществом…
И Катя сдалась: ради семьи, ради брата Гришеньки и беззаветно любившей его матери.
Алябьев уехал в Тобольск, где родился, где когда-то насвистывал свои первые мелодии. Надо было жить дальше, и композитор буквально спасался творчеством: организовал симфонический оркестр «казачьей музыки», руководил концертами, выступал как дирижёр и пианист. Его романсы — «Соловей», «Вечерний звон», «Зимняя дорога» — пела вся Сибирь.
«Соловей», кстати, был написан ещё в тюрьме. Говорят, родственники выхлопотали для Александра рояль в камеру и за холодными стенами крепости родилась музыка, обессмертившая его имя. В 1827 году романс впервые прозвучал со сцены Большого театра в исполнении тенора Петра Булахова. И случилось чудо: «Соловей» стал народной песней. Его пели в гостиных и на улицах, в Петербурге и в провинции. Слава Алябьева пережила его самого.
В 1832 году, благодаря хлопотам сестры и генерал-губернатора Западной Сибири Ивана Вельяминова, Алябьеву разрешили выехать на Кавказ для поправки здоровья — врачи настаивали на целебном воздухе Пятигорска. На липовой аллее курорта он встретил свою любимую снова.
Госпожа Офросимова была замужем. Это обстоятельство было едва ли не крепче всех тюремных решеток. Но глаза говорили о глубоком несчастье женщины и о том, что она любит Александра по-прежнему. Он был обижен, старался говорить сухо, но когда Катя приехала к нему и залилась слезами, бросившись на колени к его больным ногам, Алябьев не смог и далее изображать равнодушие.
Они встречались украдкой, выбирая глухие аллеи и пустынные скамейки, где за чахлыми кустами акации можно было хоть на час забыть о том, что она — замужем, а он — лишённый всего, кроме имени.
Катя приезжала к нему на рассвете, пока курорт ещё спал, и в этих краденых часах было больше жизни, чем за все годы её несчастливого замужества. Однажды она застала его за столом в тесной комнатке на окраине — он писал, почти касаясь носом бумаги, строчки выходили кривые, угловатые. Увидев женщину, Алябьев отложил перо и, помедлив, протянул исписанный лист:
— Это тебе.
Она прочла и заметила, что начальные буквы каждой строфы складываются в слово. Акростих. Это слово было — «Я вас люблю» — романс, который потом назовут «Тайной»,
Но их разделяло все. Алябьев не мог себе позволить рисковать репутацией женщины, которую боготворил, это он стал изгоем, а Катя должна быть в безопасности, чтобы ни один гнусный язык не смог порочить ее имя. К тому же, всякие Офросимовы могли снова обеспечить ему ужесточение условий ссылки, ставшие бы для расстроенного здоровья композитора приговором.
Расставались влюбленные молча, без обещаний, без клятв, только долгий взгляд в проём кареты, которая увозила её в Москву, а его — в Оренбург.
Прошло семь долгих и мучительных лет, за которые Алябьев добился перевода в Московскую губернию, и в 1839 году Александр и Екатерина встретились снова.
Женщина приехала к нему сама — открыла дверь его комнаты и шагнула внутрь. На ней был ещё свежий траур: муж умер три месяца назад в том же 1839 году, и она, всю жизнь покорно терпевшая свое наказание постылым замужеством, оказалась свободной. Их изменило время, лучшие годы ушли, но ведь что-то же осталось, верно?
20 августа 1840 года они соединили судьбы, и не было никого счастливее этих двоих, которым до алтаря выпала слишком долгая и трудная дорога. Судьба подарила супругам одиннадцать лет вместе. Причем Алябьеву сначала было предписано жить в Коломне, и лишь в 1843-м государь смилостивился, дозволив Москву, но запретив композитору появляться в обществе.
Алябьевы поселились на Новинском бульваре, в доме №7. С ними жила девочка, Леонилла Пассек, которую Екатерина взяла в воспитанницы. Композитор целиком отдался искусству — сочинял, играл, писал… 6 марта 1851 года Александра Александровича Алябьева не стало. Похоронили его в Москве, возле Симонова монастыря.
Через три года за ним последовала и Катя, теперь их уже ничто и никогда не могло разлучить.
