— Корочка, я к тебе с очень приятной вестью! Сегодня вечером ко мне придет отдаваться девушка!
С этими словами академик и гениальный физик Лев Ландау влетел в собственную квартиру, потирая с воодушевлением кисти рук. Его жена, Конкордия Терентьевна, застыла посреди гостиной. А сам физик, совершенно не обращая внимания на её оцепенение, принялся деловито расхаживать по комнате, на ходу раздавая распоряжения:
— Так-с, пожалуйста, постели свежее белье, выложи в ванную чистые полотенца. И ещё — тебе нужно будет уйти часа на четыре. Погуляй где-нибудь, чтобы гостья чувствовала себя комфортно.
Он похлопал себя по карманам брюк, выудил несколько скомканых купюр и протянул их жене.
— Возьми. Сходишь в кино, выпьешь кофе или посидишь в ресторане. Только, умоляю, не возвращайся раньше времени.
Кора же молча взяла деньги, подошла к корзинке с чистым бельём и спокойно пошла застилать их семейную двуспальную кровать. Дау в этот момент вертелся у зеркала, насвистывал бодрый мотивчик и приглаживал волосы, предвкушая отличное свидание в собственной квартире.
Познакомились они в набитом битком зале харьковского университета, на выпускном балу. Студенты-химики устроили грандиозную пьянку в честь окончания учебы. Конкордия пришла сюда, чтобы провести время с бывшими однокурсниками, но ей было как-то не до веселья — не выспалась, да ещё и через пару часов нужно было бежать на вечернюю смену на шоколадную фабрику, в которой она тогда работала. И вдруг, бродя из одного угла в другой, девушка почувствовала, как чей-то пристальный взгляд прожигает ей спину.
За ней как вкопанный стоял высоченный, поразительно худой и гибкий парень. На его голове топорщилась совершенно дикая копна непокорных кудрей, а глаза горели таким фанатичным огнем, будто он только что увидел призрака.
— Вы любите танцевать? — спросил незнакомец, шагнув вплотную.
— Нет, — ответила девушка.
— Представьте себе, я тоже! — радостно признался он. — Я решил выучить несколько движений исключительно из практических соображений. Только так общество позволяет мужчинам безнаказанно обнимать самых красивых девушек! А когда я увидел вас, то сразу захотел с вами потанцевать. Пойдёмте?
Он не стал дожидаться согласия — неуклюже, но крайне уверенно перехватил красавицу за талию, и весь вечер она танцевала только с ним.
— У вас какое-то странное имя, — сказала Конкордия, стараясь не наступить кавалеру на ногу. — Дау. Это что-то восточное?
— Какое там имя! — со смехом ответил кавалер. — Меня зовут Лев. Но вы посмотрите на меня повнимательнее. Ну скажите на милость, какой из меня лев? Стопроцентный заяц! Это приятели так обкорнали мою фамилию. Лев Ландау я.
Конкордия едва в обморок не упала. Фамилию профессора, который в свои двадцать с небольшим уже успел поработать с европейскими гениями физики и даже с самим Эйнштейном, в городе знали все. Но связать образ молодого научного светила с этим взлохмаченным парнем было невозможно.
В этот день и начался их роман. Ландау каждый день встречал пассию возле ворот шоколадной фабрики, в которой она работала. И всегда прихватывал с собой её любимые гвоздики. После работы Конкордия кое-как доползала до раздевалки — сил ни на что не оставалось, но стоило ей увидеть своего гения, как вся усталость испарялась. Она часами бродила с ним по улицам, слушала его теории и амбициозные идеи. Тогда она ещё и представить не могла, в кого на самом деле влюбилась.
Сказка харьковского периода — с охапками гвоздик, долгими пешими прогулками после ночных смен Коры на шоколадной фабрике и бесконечными разговорами о физике — быстро закончилась. Дау переманили работать в Москву, затем грянул 1938 год, Лубянка и год тюрьмы по ложному обвинению. Из тюрьмы его вытащил академик Капица, найдя в себе смелость пригрозить самому Сталину остановкой работы всего института. Изможденный, прозрачный от голода, перенесший цингу, но с тем же несломленным блеском в глазах, Лев Давидович предложил Коре переехать к нему в Москву. Насовсем.
Казалось бы, вот она — возможность зажить счастливо. Переезд в столицу, статус законной жены гениального ученого, престижная двухэтажная квартира при институте. Но Ландау ведь был великим теоретиком, а значит — человеком со странностями.
В один из вечеров, когда Кора уже к нему перебралась, он усадил её напротив себя и торжественно объявил, что разработал «Брачный пакт о ненападении». Этим трудом он гордился едва ли не больше, чем своими исследованиями по квантовой механике.
Ревность, по его твердому убеждению, являлась самым диким, собственническим и низменным предрассудком человечества. Брак не должен превращать людей в рабов.
— Запомни, — говорил он пораженной невесте, лучезарно улыбаясь, — личную свободу стеснять нельзя. Ревность в наших отношениях исключается, а любовницы у меня обязательно будут! Я хочу жить красиво и интересно. Ужом я жить не смогу!
Кора слушала и неловко посмеивалась, думая, что он так шутит. Но Дау был предельно серьёзен. Следом он перешел к финансовой части пакта. Все доходы семьи отныне строго делились. Шестьдесят процентов из семейного бюджета шло Коре на хозяйство, питание и содержание дома. Оставшиеся сорок процентов Дау забирал в свой безраздельный личный фонд.
— Свои сорок процентов я буду тратить на филантропию и, естественно, на девушек, с которыми буду встречаться, — объяснял он. — Но ты не волнуйся, Коруша. Покупать любовь — смертельный грех. Так что на девиц пойдет самая малость: шоколад, театр, ну, цветы.
В его огромных глазах не было ни капли цинизма или издевки. Он был абсолютно, кристально честен и свято верил, что открыл формулу человеческого счастья, которая спасет их любовь от бытового загнивания. Кора смотрела на этого взлохмаченного и жестокого в своей наивности ребенка. Она могла развернуться, собрать чемодан и уехать обратно в свой Харьков.
Но вместо этого она кивнула.
Согласившись на условия «Пакта», молодая женщина оказалась в капкане. Дау регулярно, один или два раза в неделю, собирался на свидания. Перед зеркалом его наряжал лучший друг Евгений Лифшиц, придирчиво подбирая галстук к рубашке. Уходя к очередной пассии, Ландау нежно целовал жену и просил не скучать.
Кора провожала его до дверей, заставляя себя мило улыбаться. Улыбаться было жизненно необходимо: академик внедрил в тот самый пакт систему штрафов за недовольное лицо.
— Корочка, что случилось, почему ты такая грустная? — спрашивал он, заметив печаль в её взгляде. — Давай-ка на всякий случай оштрафую тебя.
И он действительно вычитал из семейного бюджета суммы за недостаточно радостное выражение лица супруги. Чтобы не сорваться и не устроить истерику, Кора запиралась на первом этаже их квартиры, закусывала губы в кровь и придумывала себе разные хвори. Мигрени, воспаления, боли в ногах — в ход шло всё, лишь бы иметь легальный медицинский повод не лучиться от восторга, отправляя мужа в объятия других женщин.
Дау искренне не понимал, почему законная супруга не хочет разделить с ним его «щенячий восторг» от новых любовных побед.
Своих дам он аккуратно делил на разные категории. Всего их было пять: красивые (то есть, приятные лицом), хорошенькие (с хорошей фигурой), интересные (начитанные дамы с интересным характером) и две последние категории он окрестил, как «выговор родителям» и «за повторение — расстрел». Шагая по московским улицам в компании коллег, академик мог внезапно поднять два или три пальца, деловито сигнализируя спутникам, к какому классу он только что отнес случайную прохожую. Он был физиком до мозга костей, абсолютно уверенным, что его выверенная алгеброй формула свободной любви — безупречна.
И эта формула безотказно работала целых двадцать лет. Пока в неё не вмешалась случайность.
Утро 7 января 1962 года выдалось морозным. Дау собирался ехать в Дубну — нужно было срочно вправить мозги одному захандрившему ученику, от которого сбежала жена. За рулем сияющей светло-зеленой «Волги» сидел другой его студент — Владимир Судаков. На заднем сиденье пристроилась жена водителя, Верочка, а Ландау по-хозяйски расположился на переднем пассажирском месте.
Печка в новом автомобиле работала на совесть. Выехав на Дмитровское шоссе, Дау раскраснелся, стянул с головы меховую шапку и сбросил на колени зимнюю шубу. О, если бы великий теоретик знал, как дорого обойдется ему этот совершенно обычный жест!
Дорога была узкой, скованной коварным январским гололедом. О шипованной резине тогда никто и слыхом не слыхивал. Впереди, загораживая обзор, медленно полз рейсовый автобус. Судаков, потеряв терпение, нажал на газ и вслепую выскочил на встречную полосу. Прямо под огромный кузов идущего навстречу самосвала.
Опытный водитель грузовика рванул руль, пытаясь уйти на обочину, но там играли дети, поэтому он вывернул руль в другую сторону. Судаков же от страха вжал в пол обе педали одновременно — сцепление и тормоз, и легковую машину закрутило волчком. Дау отшвырнуло вправо, впечатав голову в дверцу. И именно в эту пассажирскую дверцу пришелся страшный, сокрушительный удар многотонного грузовика. Судаковы отделались синяками и легким испугом. А лишенное спасительной шубы и шапки тело гения приняло на себя весь удар.
В 50-ю городскую больницу академика привезли в безнадежном состоянии. Множественные переломы, порванные легкие, тяжелейшая травма мозга, глубокая кома. Светила советской медицины лишь разводили руками: полученные повреждения несовместимы с жизнью. Началась беспрецедентная битва за Ландау. Физики организовали круглосуточный штаб дежурств, из-за границы спецрейсами доставляли редчайшие лекарства и дыхательные аппараты. Лев Давидович пережил агонию, десятки консилиумов, трахеотомию и сложнейшую трепанацию. Организм чудом справился. Он выжил.
Но тот Дау, с фанатично горящими глазами и копной непокорных кудрей, навсегда остался там, на обледенелой дмитровской трассе. Из больницы домой вернулся совершенно другой человек — физически беспомощный, сломленный болью, навсегда утративший способность заниматься наукой.
И здесь наступило безраздельное время Коры. Долгие шесть лет, до самого последнего вздоха академика, она тотально властвовала в его сузившемся до размеров одной комнаты мире. Больше не было никаких хитроумных брачных пактов, никаких расписаний свиданий, никаких девиц второго или третьего класса. Не было системы штрафов за недостаточно радостное лицо. Её божество, её мучитель и её единственная великая любовь принадлежал теперь только ей одной.
Первого апреля 1968 года Лев Давидович произнес свою последнюю фразу.
— Я этот день не переживу, — без малейшей тени сомнения сказал он.
И оказался абсолютно прав. Сердце великого теоретика остановилось.
Кора осталась одна в просторной профессорской квартире. Жизнь за пределами этих стен потеряла для неё всякий смысл. Она перестала наряжаться и почти не выходила на улицу. Зато вдова нашла действенный способ воскресить Дау. Она села за письменный стол, положила перед собой стопку чистой бумаги и начала писать.
Месяц за месяцем, год за годом Конкордия Терентьевна переносила на бумагу всю их совместную жизнь. Без прикрас, без цензуры, со всеми унизительными подробностями знаменитого «брачного пакта о ненападении» (собственно, оттуда и взяты все диалоги для этого материала). Она с маниакальной точностью описывала каждую любовницу, каждый штраф за свое недостаточно счастливое лицо, каждую выданную ей на поход в кино купюру. Текст получался злым, невероятно откровенным и болезненным.
Когда первые отпечатанные на машинке экземпляры пошли по рукам в виде самиздата, научную Москву затрясло от негодования. Жены других академиков, десятилетиями поддерживавшие образцово-показательный статус своих семей, впадали в истерику. Текст Коры безжалостно соскабливал с фигуры великого физика всю позолоту. На страницах представал эгоцентричный, заигравшийся в всесильного Бога человек. Копии книги демонстративно рвали в клочья. Кору обвиняли в сумасшествии, предательстве и низком желании отомстить мертвому мужу за былые обиды.
А Конкордия Терентьевна даже не пыталась защищаться или оправдываться. Ей было абсолютно плевать на мнение чопорного научного сообщества. Она писала этот текст не для них. Каждый день она снова возвращалась в ту харьковскую молодость, снова гладила его непокорные кудри, снова терпела его безумные выходки. Только так она могла быть рядом с ним. Сравнить это можно со стокгольмским синдромом. Нет ни одного человека, которого она любила так же сильно, как своего мучителя.
Эта странная, изматывающая работа растянулась на долгие шестнадцать лет. В 1984 году Кора закончила писать. Она перевернула последнюю страницу увесистого трехтомника «Как мы жили» и поняла, что больше её здесь ничего не держит. Задача была полностью выполнена.
Буквально через несколько месяцев после завершения книги Конкордия Терентьевна слегла и угасла, так и не дождавшись официальной публикации своего труда. Перед самым уходом она произнесла единственную фразу, подводящую черту под её многолетним добровольным рабством: «Моя самая большая удача в жизни — что я встретила Дау».
