Маша не была невинна. Потрясённый новобрачный вырвал у рыдающей жены имя того, кто украл её честь…
В августе 1875 Санкт-Петербург задыхался от зноя. В такую погоду особенно остро чувствовалась разница между теми, кто мог уехать на дачу в Царское Село, и теми, кто был вынужден оставаться в душных каморках доходных домов. Марья Ивановна Крапивина принадлежала ко вторым.
Девушка снимала угол у вдовы-мещанки в Коломне, как называли район между реками Мойкой, Фонтанкой и Крюковым каналом, платила шесть рублей в месяц и считала каждую копейку. Уроки французского приносили тридцать-сорок рублей, если везло. Летом везло редко: господа разъезжались, дети гуляли, домашняя учительница оказывалась никому не нужна.
Девушка выглядела худенькой и бледной, иногда она слышала, как шептались соседки, что чахотка её скоро доконает. Но не болезнь добивала Машу, а чувство стыда: она опозорена, обесчещена, она больше не может рассчитывать на честное имя.
Маша родилась в Кронштадте в 1852 году. Отец служащий морского ведомства, умер от чахотки в сорок лет, оставив жену с двумя детьми и долгами. Мать, Надежда Петровна, продала всё, что можно было продать, и перевезла детей в Петербург, в маленькую квартиру на 6-й линии Васильевского острова.
Маменька бралась за любую работу: шила на заказ, переписывала бумаги для присяжных поверенных, но денег всё равно не хватало. Через два года женщина скончалась в больнице для бедных. Маше было девять лет, брату — шесть, их определили в казённые учреждения, Маша попала в Николаевский сиротский институт. Наставницы требовали дисциплины и смирения, постоянно подчеркивая их незавидную участь:
— Терпите, — говорили они. — Жизнь не балует сирот. Научитесь служить и подчиняться, это ваша доля.
Маша терпела, была прилежной, тихой, никогда не перечила. Девочку хвалили за каллиграфию и французский. На выпускном экзамене в 1870 году её заметила жена богатого чиновника, искавшая гувернантку для своей племянницы. Маше назначили жалованье — пятнадцать рублей в месяц, кров и стол. Это было удачей, но вскоре работодательница умерла от инфаркта, и Маша осталась без места.
А потом девушка нашла объявление в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: «Требуется гувернантка для девочки-подростка. Владение французским и музыкой обязательно. Жалованье — 30 рублей в месяц, стол и комната». Восемнадцатилетняя Крапивина написала письмо и через неделю получила приглашение на собеседование.
Кузьма Фёдорович Кузнецов встретил её, сидя в кресле. Будущий хозяин цепко оглядел Машу с ног до головы и одобрительно хмыкнул.
— Годишься. Будешь жить здесь. Комната в конце коридора, завтрак с семьёй, обед и ужин отдельно с Лизой. Жалованье — тридцать рублей, испытательный срок — месяц. Согласна?
Маша кивнула: тридцать рублей для неё — огромные деньги. Она даже сможет откладывать на чёрный день. Кузнецов же почти с самого начала смотрел на гувернантку дочери странно, потом стал задерживаться в классной комнате, заглядывать в глаза, касаться плеча, якобы поправляя воротничок на платье. Маша была наивна и чиста, в институте их не учили распознавать опасность.
Однажды вечером, когда Лиза ушла спать, Кузнецов позвал её в кабинет…
— Ты ведь не дура, — сказал он, усмехнувшись и притянув девушку к себе. — Понимаешь, что я одинок, что мне нужна женщина. Будешь покладистой — не обижу.
Маша попыталась вырваться, закричать, билась, царапалась, кусалась, но мужчина был сильнее. Всё закончилось через несколько минут.
— Если хоть слово кому — опозорю на весь Петербург. Будешь умной, будешь жить хорошо.
А потом бросил ей двадцать рублей и вышел. Маша, собиравшая свои вещи, слышала, как кухарка судачит о произошедшем со своей товаркой:
— Ой, сколько их таких тут перебывало! Обычное дело, не она первая, не ей последней быть.
С тех пор Марья Ивановна носила свой позор в себе, снимала углы, давала уроки, а по вечерам глухо рыдала в подушку. Такой её и встретил Яков Синев, он ухаживал, и Маше показалось, что она сможет ещё быть счастливой…
— Кто он? — спросил муж тихо в первую брачную ночь.
Маша рассказала всё, назвала имя человека, который воспользовался своей властью, просила прощение за то, в чём не была виновата, и… С тех пор она не видела Якова спокойным. Он то метался по дому и крушил мебель, то пил и рыдал. То кидался целовать ей ноги, умоляя о прощении, то снова срывался и пугал жену за то, что она не рассказала ему раньше, за то, что она не отбилась, за то, что она вообще попала в тот проклятый дом.
Маша и сама не заметила, как согласилась участвовать в безумном плане мужа. Как показали потом слуги, Кузнецов не брезговал ни горничными, ни гувернантками. Синев, выяснив это, нашёл Сонечку, девицу лёгкого поведения с бойким нравом.
— Есть один богатый старичок, — сказал он ей. — Ты должна познакомиться с ним, заинтересовать. Скажи, что ищешь место гувернантки, что ты сирота, что у тебя нет денег, и он клюнет. Он падок на таких. Назначь ему свидание в гостинице, напои снотворным и уходи.
Соня согласилась за пятьдесят рублей.
Кузнецов пришёл в гостиницу на Калашниковской улице в девять часов вечера 6 августа 1875 года, заказал вино и пирожные. Сонечка подливала ему в бокал, кокетничала, улыбалась. Снотворное было Синевым куплено заранее.
Через час Сонечка выскользнула в коридор.
— Барина до девяти утра не буди, — шепнула она коридорному. — Устал, бедненький. Заснул.
Яков и Маша сняли смежный номер за несколько часов до этого, они слышали, как Кузнецов смеялся с Сонечкой, потом наступила тишина…
Утром 7 августа коридорный Егор Васильев постучал в третий номер — в девять часов, как велела светловолосая барышня. Ответа не было. Когда замок взломали, открылась страшная картина: Кузнецов буквально плавал в красной луже.
Сыскная полиция Петербурга была молодой — её создали всего девять лет назад, в 1866 году, она только набирала силу. Штат был небольшой: начальник, его помощник, 4 чиновника по особым поручениям, 12 надзирателей и 20 вольнонаёмных сыщиков. Раскрывали дела ногами и с помощью осведомителей — без дактилоскопии, без криминалистики, на живом чутье.
Начальником сыскной полиции был Иван Дмитриевич Путилин. Современники называли его «гением русского уголовного дела». Он лично ходил по злачным местам, заводил знакомства с уголовниками, переодевался, перенимал манеру их речи.
Через неделю в одной из дешёвых кофеен на Невском какая-то блондинка, захмелев, похвасталась подругам: старичка развела на свидание за пятьдесят рублей, его потом убили, а она ни при чём. Подруги испугались, и одна из них побежала в полицию.
Через несколько дней Сонечка, в сопровождении агентов, гуляя по Невскому проспекту, остановилась.
— Он, — сказала она, указывая на мужчину, выходившего из страховой конторы.
Синева арестовали. Домашний обыск дал больше: нашли рубашку с пятнами, которые не отстирались, нашли остатки сожжённой в печи одежды. Путилин допрашивал и Марью Крапивину, смотрел в её белое, безжизненное лицо. Маша молчала, сыщик чувствовал в ней надлом, но… закон есть закон.
Суд состоялся в феврале 1876 года. В зале свободных мест не было. Слушали адвоката, который живописал семейную трагедию и поруганную честь женщины, дамы плакали. Но присяжные остались непреклонны — к преступлению готовились, оно было совершено хладнокровно и очень обдуманно.
Приговор гласил: Яков Синев 18 лет проведёт на каторге, Марья Крапивина получила 12 лет каторжных работ. А вот Сонечку оправдали, она сумела убедить суд, что не знала о планируемом убийстве.
Путилин позже назвал в своих мемуарах эту историю «Безумная месть», но писал, что это один из тех случаев, когда преступник вызывает не только осуждение, но и странное сочувствие.
