Один роман следовал за другим, она запросто брала у поклонников дорогие подарки и деньги в долг. Муж, человек старой закалки, приходил в ужас от поведения юной супруги…
Началась эта история было в августе 1894 года, когда профессор Петербургской консерватории Альберт Генрихович Цабель (в некоторых источниках его называют Эдуардом, однако в большинстве публикаций фигурирует имя Альберт), уважаемый и респектабельный, привёз в столицу молодую жену. Ей было двадцать пять, ему — под шестьдесят.
В августе 1894 года, когда профессор Петербургской консерватории Альберт Генрихович Цабель (в некоторых источниках его называют Эдуардом, однако в большинстве публикаций фигурирует имя Альберт), уважаемый и респектабельный, привёз в столицу молодую жену. Ей было двадцать пять, ему — под шестьдесят.
Хая Зельдовна Сегалович родилась в 1869 году в Стрельне в семье мещанина-ювелира. В 1894 году двадцатипятилетняя Хая получила предложение руки и сердца от профессора Петербургской консерватории Альберта Цабеля. Жених был старше невесты на целых сорок лет, а по законам империи брак иудейки с христианином был невозможен.
Но к тому моменту коммерческие дела отца Хаи, владевшего филиалом парижской ювелирной фирмы в Царском Селе, пришли в упадок, и профессор Цабель, старый друг семьи, уже начал материально помогать Сегаловичам. Женитьба на дочери стала логичным продолжением этой поддержки — брак спасал разоряющийся бизнес. И старый еврей легко пережил отступничество Хаи от веры предков: невеста приняла лютеранство, а вместе с новой верой — и новое имя. Так мещанка Хая Сегалович превратилась в дворянку Ольгу Григорьевну Цабель.
Сегалович получил деньги, Цабель получил молодое тело в супружеской спальне, Ольга — шанс вырваться за пределы дозволенного для иудеев, сделка, которая выгодна всем.
Молодые супруги поселились на Казначейской улице, и Ольга, впервые вырвавшись из-под отцовской опеки, показала характер. Первое время новоявленная профессорская жена наслаждалась новым положением, модными нарядами и столичной жизнью, а потом начала скучать: старый профессор оказался слишком зануден для радостей бытия и блеска Петербургской жизни. Пока муж работал над партитурами, мадам Цабель принимала гостей, кружила головы мужчинам.
Однажды за завтраком жена сказала:
— Альберт Генрихович, вы ведь понимаете, я не создана для роли хранительницы очага. Я создана для того, чтобы меня любили.
Цабель молчал, теребя седую бородку. Его длинные пальцы дрожали.
— Тогда, Ольга, — выдохнул он наконец, — будьте хотя бы честны в своём непостоянстве. Это единственное, что я у вас прошу.
Честность не была её коньком, семь лет спустя, в 1901 году, профессор подал на развод. Ольга, оставшись с солидным содержанием от отца, тут же открыла бутылку самого дорогого шампанского — «за открывающиеся горизонты».
В том же 1901 году Ольга снова стояла под свадебным венцом — со статским советником генералом Алексеем Михайловичем Штейном. Муж был небогат, зато обладал связями на самом верху, эти знакомства Ольге были нужнее денег. Среди его друзей числился сам Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода, чьё слово значило больше, чем указ министра.
Генеральша Ольга упросила мужа пригласить Победоносцева на ужин, и тот, очарованный её речами о безнравственности общества, сделался частым гостем в доме. Вслед за ним в гостиную потянулись и другие высокопоставленные лица: сенатор фон Валь, петербургский градоначальник Клейгельс и прочие.
Обеспечив себе покровительство влиятельных персон, Ольга взялась за главное — деньги. Просматривая «Новое время», женщина обратила внимание, что многие компании в объявлениях о найме требуют с потенциальных служащих залог. Гениально и почти законно, коммерческая жилка у Ольги была, что и говорить.
В мае 1902 года в той же газете появилось объявление: коммерческой компании, владеющей золотыми приисками в Сибири, требуется опытный и честный управляющий. Желающие внести залог — обращаться к госпоже Штейн. И кандидаты потянулись. Одним из первых откликнулся Иван Свешников.
Обсуждая с ним детали предстоящей работы, генеральша обронила, что размер обеспечительного взноса напрямую зависит от той меры доверия, которую компания готова оказать будущему управляющему. Свешников согласно кивнул. Тогда Ольга Григорьевна, чуть наклонив голову и глядя на собеседника в упор, продолжила:
— Поймите, я не из тех, кто рискует попусту. За плечами — три доходных дома в Петербурге, не считая сибирских приисков и каменоломен. Сами понимаете, с таким хозяйством нужен человек, на которого можно положиться безоговорочно.
Кандидаты приносили солидные суммы, подписывали бумаги, получали обещания и исчезали из поля зрения аферистки, которая после залога общение просто прекращала. В полицию никто не сообщал: слишком велики были связи генеральши. Только в 1905 году скромный мещанин Кузьма Марков сумел разоблачить схему обмана
Вскоре Ольга сочинила очередную авантюру: сообщила окружению, будто в Париже скончалась её дальняя родственница Соколова-Сегалович, оставив завещание на полтора миллиона франков в пользу племянницы. Чтобы придать вес словам, мошенница сфабриковала телеграмму, якобы подтверждающую перевод наследства, и принялась одалживать у знакомых деньги «на таможенные и нотариальные расходы».
Нашлись доверчивые люди, готовые дать взаймы. Впрочем, обман вскрылся довольно быстро — один из сотрудников Министерства иностранных дел заподозрил неладное и проверил информацию, но к тому моменту у Ольги уже созрел новый план.
В 1904 году аферистка добилась места в Санкт-Петербургском дамском благотворительном тюремном комитете и попутно вошла в совет попечителей детских приютов. Используя своё новое положение, колесила по лучшим магазинам Невского проспекта, выпрашивая товары якобы для благотворительных распродаж в пользу беспризорников и заключённых, называла даты, арендованные залы, громко обещала участие в распродаже «высочайших особ». Торговцы, наслышанные о её связях, побаивались отказывать, а респектабельный вид дамы — роскошный выезд с лакеем-кавказцем — развеивал последние подозрения.
В апреле 1905-го, Ольга попросила по телефону братьев Елисеевых отпустить товар для заседания благотворительного комитета. Её человек привёз в магазин бланк с печатью правления и заявлением от имени Штейн и ему выдали расчётную книжку, по которой за две недели набрали деликатесной снеди и напитков почти на семьсот рублей.
Осенью Ольга взяла в салоне Саркисбекянца дорогие ковры, расплатившись фиктивным векселем несуществующей конторы. Затем пришёл черёд мехового ателье Мертенса: горностаевые палантины тут же были заложены в ссудную кассу. Под раздачу попали и ювелирный дом Фаберже, и фабрика Мельцера, и несколько модных мастерских; одна из них недосчиталась семнадцати тысяч, когда Ольга примеряла очередной гардероб.
В разгар войны с Японией мошенница сняла в особняке на Марсовом поле помещение и открыла подобие госпиталя для солдат. Дом принадлежал графине Игнатьевой. Дворяне и купцы охотно жертвовали — на святое ж дело! На должность артельщика Ольга наняла крестьянина Монахова, посулив ему содержание в пятьсот рублей ежемесячно и отдельную квартиру. Тот, ослеплённый обещаниями, внёс задаток в шестьсот рублей и стал ещё одной жертвой её махинаций.
Заведовать хозяйством мошенница наняла старика Петра Девятова, служащего Училища правоведения. Тот, поверив посулам, внёс залог, продал дом в Царском Селе и переехал в Петербург, а когда понял, что его обманули, не выдержал позора — у него отказало сердце.
На похоронах Девятова собрались все правоведы и поклялись, что Ольга Штейн ответит. Сто двадцать свидетелей были готовы дать против генеральши показания.
Летом 1906 года последовал арест, но Ольга проявила чудеса изворотливости: притворилась больной, добилась, чтобы арест стал домашним. А затем, с помощью своих защитников — депутата Государственной думы Осипа Пергамента, адвокатов Базунова и Аронсона, — бежала за границу. Пергамент, блестящий юрист, председатель Совета присяжных поверенных Одесского округа, член II и III Государственной думы, был её поклонником, советником и адвокатом. Он организовал побег с артистичным переодеванием: Ольга покинула Россию в мужском костюме. 3 декабря она направилась в Америку.
В Нью-Йорке её встретили с восторгом. Ольга блистала, представляясь русской аристократкой, собирала деньги на эмигрантов, заводила новые знакомства. Во время одного из арестов она даже назвалась эрцгерцогиней Софьей Бек. Но женщина тосковала. Не по мужу и не по России, по молодому инженеру Евгению Шульцу, который помог ей бежать и за это был арестован. Ольга, впервые в жизни испытав нечто похожее на угрызения совести, отправила ему пятьсот долларов. Перевод был отслежен, и Америка получила запрос об экстрадиции.
К лету 1908-го американские власти выдали Штейн российскому правосудию, её доставили в Петербург. Повторный процесс открылся 9 декабря того же года. На сей раз ей грозила каторга, однако Ольга нашла способ смягчить свою участь — сдала своих же сообщников. В распоряжение следствия попали черновики, которые для неё готовил Пергамент во время подготовки к бегству. Собственноручные показания Штейн легли в основу обвинения против присяжных поверенных Базунова и Аронсона, а также стали уликой для других адвокатов, причастных к организации побега.
Против депутата Пергамента, в свою очередь, развернули кампанию в Думе. Однопартийцы требовали самого жёсткого разбирательства — вплоть до уголовного преследования за укрывательство преступницы. Для человека, привыкшего к безупречной репутации, это был удар, несовместимый с жизнью. И 16 мая 1909-го он сделал себе смертельную инъекцию, поставив точку в биографии.
Подельники предстали перед судом, рядом с Ольгой сидели ещё двое: старик фон Дейч и секретарь Малыгин. Фон Дейч, директор банка, честнейший человек, никогда не нуждавшийся в деньгах, встретил Ольгу — и покатился в бездну. Он забрал у семьи тридцать тысяч рублей и отдал своей возлюбленной. Присяжный поверенный Гордон по просьбе Штейн хранил её обстановку, чтобы её не конфисковали; однажды, чтобы отвязаться от неё, он даже отдал ей свои золотые часы, которые она тут же заложила в ломбард. Жена инженера Сарен сравнивала Ольгу с Фаустом, а фон Дейча — с Маргаритой: он был влюблён в неё до безумия. Жена фон Дейча рассказывала, что он, прекрасный муж и отец двух детей, полностью изменился после знакомства со Штейн. Фон Дейча и Малыгина оправдали, но фон Дейч был разорён и лишился статуса присяжного поверенного.
Зал Петербургского окружного суда в четыре часа пополудни, 9 декабря 1908 года был полон. Публика набилась так плотно, что, казалось, стены вот-вот разойдутся по швам. В клетке для подсудимых сидела женщина в строгом тёмном платье с высоким кружевным воротником. Руки её, унизанные кольцами, что были куплены на деньги очередного разорившегося купца, спокойно лежали на коленях. Ольга Григорьевна Штейн, урождённая Сегалович Хая Зельдовна, не сводила глаз с судьи. И когда тот, прокашлявшись, начал зачитывать приговор, она позволила себе едва заметную усмешку.
Всего шестнадцать месяцев тюремного заключения и лишение прав состояния. За сотни тысяч рублей обмана, за разрушенные судьбы, за разорившихся вдов и обесчещенных стариков. Зал возмущённо загудел, но Ольга знала то, чего не знали они: договор между Россией и Америкой не предусматривал выдачу аферистов. С неё сняли обвинения в мошенничестве, оставив лишь растрату залогов, она снова выходила сухой из воды.
Однако куда более чувствительным ударом для Ольги стало известие о Шульце. Молодой инженер более не пожелал иметь с ней ничего общего. На письма он не отвечал, а после освобождения подал в отставку и уехал на Дальний Восток, где устроился капитаном на торговое судно.
Весной 1910-го Ольга покинула стены Царскосельской женской тюрьмы. Власти выслали её в захолустный Остров, однако скандальная слава опережала аферистку — в местном театре «Аркадия» вскоре расклеили афиши с обещанием благотворительного вечера, на котором сама Штейн соизволит исполнить несколько романсов. Ажиотаж был столь велик, что билеты раскупали по пятьдесят рублей за штуку.
Понятно, что сцена не была её призванием. Скука быстро доконала Ольгу, и она с головой окунулась в прежние авантюры: подыскала обнищавшего барона Остен-Сакена, оформила с ним фиктивный брак, прибрала к рукам его фамилию и возобновила мошеннические операции.
Правда, один из комиссионеров сразу охладил её пыл, напомнив, что суд лишил её всех дворянских привилегий, так что титуловаться баронессой она не имеет права. В 1915-м состоялся очередной процесс, который обернулся для неё пятилетним сроком, но случилась Февральская революция и уже в 1917-м Ольга Штейн оказалась на свободе.
В советской России Ольга быстро сориентировалась и нашла себе новое ремесло: обходила бывших аристократов, предлагая обменять фамильные украшения на продовольствие и мануфактуру. Драгоценности исчезали в её карманах, а клиенты оставались ни с чем. В 1920 году за это её вновь осудили и отправили в Калужскую женскую колонию, где её ожидал самый дерзкий побег в её криминальной карьере.
23 апреля 1920 года Ольга Штейн бежала из колонии вместе с начальником зоны Павлом Кротовым! Молодой начальник потерял голову от немолодой уже аферистки. Парочка осела в Москве и пустилась в новые махинации: разъезжая на реквизированных машинах по городу, под видом сбора помощи голодающим выманивала деньги у доверчивых обывателей.
К началу 1923 года совместная деятельность прервалась трагически: Кротова настигла пуля во время перестрелки с оперативниками, он погиб, пытаясь дать своей спутнице возможность скрыться. Штейн удалось вырваться из кольца облавы. Впоследствии она уверяла, что Кротов страдал психическим расстройством, насильно удерживал её, принудил к сожительству, а потом и к побегу.
Аферистку взяли на поруки родственники, Ольга оказалась в петроградском пригороде Шувалово. Благодарности родня не дождалась — домочадцы вскоре обнаружили пропажу денег и обвинили в этом гостью. Суд, состоявшийся в Петрограде 23 ноября 1924 года, приговорил её к году заключения, но приговор был условным! Ольге явно везло на судей и их мягкость. Дата стала последним документальным свидетельством в её деле.
В двадцатые годы мошенницу видели на Сенном рынке в Петрограде: толстую, огрубевшую, она торговала квашеной капустой и зычным голосом зазывала покупателей. Те из «бывших», кто уцелел в трудные годы, с изумлением узнавали в бойкой торговке некогда блестящую красавицу. Ходили слухи, что она сошлась с дворником Тимохиным, что когда-то давал против неё показания, а потом, в годы Гражданской войны, сумел сколотить небольшой капитал.
В тридцатые годы следы Ольги Григорьевны фон Штейн окончательно затерялись. Говорили, что аферистка стала женой инвалида-красноармейца, или, что она окончила свои дни в ссылке на Дальнем Востоке. А кто-то даже утверждал, что она умерла уже в блокадном Ленинграде. Правды никто не знает, судьба «генеральши» криминального мира, королевы афер, осталась легендой.
