«Девку» рядом со спальней жены поселил муж. Иногда звуки оттуда раздавались такие, что когда в комнату входили дочери, Екатерина Петровна краснела: негоже детям слышать этакое…
Никто точно не мог сказать, откуда князь Василий Алексеевич Хованский привез свою зазнобу: купил ли, увидел в имении и взял в город. Известно было, чо это — «девка», как именовали тогда незамужних девушек, чаще всего — дворовых, работавших в усадьбе: прявших, ткавших, мывших полы, стиравших господское белье.
Попадались среди «девок» и пригожие, а если барин был сластолюбив, то миловидная девица легко могла «заработать» особое положение и право на более легкий труд или вовсе праздную жизнь. Барин мог подарить материал на сарафан, бусы, ленту. Иногда крепостные зазнобы получали вольную, еще реже — по пальцам перечесть — могли стать законными женами, особенно, если барин был чудаковат.
Чаще всего «девка» получала отставку, возвращалась в девичью — помещение, где жили дворовые женского пола, или бывшую барскую игрушку выдавали замуж, спешно, чтобы скрыть плод шалости помещика. Наша история — из ряда вон, потому что дворовую девку князь Хованский не только привел в дом, где жили жена и дочери, он поставил ее выше законной супруги!
Видевшие девушку, имени которой до нас не дошло, вспоминали ее как тоненькую, всегда нелепо и пышно наряженную, словно кукла. Она была юна, красила лицо, видимо, так барину нравилось. Хованский велел обставить покои фаворитки с роскошью, достойной знатной дамы. Самое страшное, что покои находились рядом со спальней его законной жены, княгини Екатерины Петровны.
Катенька Нарышкина была дочерью генерал-майора Петра Петровича Нарышкина и фрейлины Екатерины Великой Прасковьи Васильевны Репниной, родной сестры знаменитого фельдмаршала князя Николая Васильевича Репнина. Род Нарышкиных возвысился благодаря браку царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной, матерью Петра Великого.
Княгиню Хованскую вспоминают как полную противоположность мужу: скромная, тихая, молчаливая, просто одетая, она не отличалась броской внешностью, но обнаруживала приятные манеры и спокойный нрав. После недолгого общения с княгиней, некрасивость ее как бы отступала в тень.
Князь Василий Алексеевич был по матери потомком Никиты Зотова, дядьки Петра Великого. Он поступил на службу в 1766 году унтер-офицером по артиллерии, в следующем году был переведён в лейб-гвардии Семёновский полк, где в 1770 году произведён в сержанты. В 1775 году молодого Хованского назначили флигель-адъютантом.
Хованский любил красивую жизнь, а денег не хватало, поэтому в 1782 году он посватался к Катеньке Нарышкиной, которой было уже за 25-ть, за ней давали неплохое приданое, а очереди из женихов не наблюдалось. Сыграли свадьбу, началась жизнь. Мелочный и гневливый нрав обнаружил муж сразу же, вскоре князь почти промотал состояние жены, но в 1785, 1786 и 1788 годах родились три дочери, брак был нерушим, хотя и не было в этом браке счастья, а Екатерина Петровна начала болеть…
Хованский дослужился до высоких чинов: в 1795 году получил орден святого Владимира третьей степени, в 1797-м стал обер-прокурором Святейшего Синода, затем — сенатором.
— Никуда не годится, — было общее мнение дам столичных гостиных, невольно примерявших положение княгини Хованской на себя. — Бывает, конечно, из-за хворей жены или из-за неумеренности некоторые заводят связи с девками. Но одно дело — тайная шалость, а другое — поселить хамку в доме, дать ей власть над женой.
— И все это, заметьте, на глазах дочерей! Бедная Екатерина Петровна!
Дамы шептались, мужья многозначительно молчали, не одобряя подобной открытости: гулять — гуляй, но уважай и положение свое, и мать своих детей! Хованскому было все равно, он не просто поселил свою любимицу рядом со спальней жены. Он ясно дал понять всем в доме: отныне воля этой девушки — его воля. И дом подчинился беспрекословно.
Прислуга, которая ещё вчера трепетала перед княгиней, мгновенно перестроилась. Теперь любое слово фаворитки было законом. Она могла в любой момент войти в комнаты княгини без стука, указать на плохо вытертую пыль и приказать горничной переделать работу. Не стесняясь хозяйки дома, она приказывала переставить мебель в гостиной по своему вкусу — никто не смел пикнуть. Бывшая босоногая холопка требовала, чтобы обед подавали по её расписанию и готовили его из её любимых блюд.
А если княгиня или кто-то из слуг пытались возразить или проявить свою волю, фаворитка шла к князю. И он, обер-прокурор Святейшего Синода, один из самых влиятельных людей империи, при всех устраивал скандал своей законной жене за то, что она посмела перечить его наложнице, жестоко наказывал слуг.
Почему же жена не воспротивилась, не подняла скандала, не ушла в монастырь, не пожаловалась губернатору или самому митрополиту? Чтобы понять это, нужно вспомнить, в каком мире жила Екатерина Петровна. В Российской империи конца XVIII века женщина в браке была юридически бесправна: закон гласил, что «жена обязана повиноваться мужу своему».
Её имущество, дети, её собственное тело — всё принадлежало мужу. Развод был недосягаем: даже при доказанной измене требовалось согласие Синода и личное разрешение императора, а для женщины развод означал полное крушение репутации и социальную смерть. Она не могла уйти, потому что у неё не было права уйти, даже на раздельное проживание требовались разрешения свыше.
К тому же религия, которой княгиня Екатерина была глубоко предана, освящала эту покорность. Для неё терпение было исполнением христианского долга, несением своего креста. Она верила, что ропот — это грех и молчала, потому что в её картине мира роптать на мужа значило роптать на Господа.
Но был и третий, самый прагматичный резон — дети. Три дочери: Наталья, Прасковья, София. Если бы Екатерина Петровна восстала, подала на развод или просто покинула дом, она наверняка лишилась бы их. По законам того времени дети были собственностью отца, и князь Хованский, обер-прокурор Синода, сенатор, имел все возможности оставить их себе. Покорность была платой за будущее дочерей.
А еще… Екатерина Петровна была нездорова: мучительный кашель, донимавший её, забирал силы, женщина становилась день ото дня все бледнее, превращаясь в бесплотную тень — чахотка, бич того века.
Филипп Вигель, знаменитый мемуарист, в детстве живший в том же городе и знавший семейство Хованских лично, мать которого находилась при княгине Екатерине Петровне в последние дни её жизни, записал, что вскоре князь уехал в Петербург, оставив жену умирать в одиночестве. Княгиня слегла в постель и уже более не вставала. Несчастная женщина отправилась в лучший из миров 25 октября 1795 года.
Что сталось с крепостной фавориткой князя Хованского — история умалчивает. Вигель не рассказывает, куда она делась после смерти княгини. Надоела ли князю и он, дав ей вольную и деньги, предоставил девицу её судьбе? Или, разочаровавшись в наложнице, отослал её в имение, выдав замуж за кого-нибудь вдовца с малыми детишками? Её судьба могла быть незавидной, как и судьба тысяч других крепостных девушек, которых господа брали в наложницы, а потом, когда страсть остывала или обстоятельства менялись, оставляли на произвол судьбы.
В 1799 году князя отставили от службы и выслали в Симбирск. При Александре I Хованский был из ссылки возвращен в Москву, в 1819 году был избран и утверждён уездным предводителем дворянства, в 1821-м произведён в тайные советники, а в 1823-м назначен к присутствованию в Сенате. Он даже женился вторично!
Второй супругой стала Елена Васильевна Дмитриева-Мамонова, урождённая Толстая (1772 — 12 марта 1855). Елена Васильевна была женщиной умной, сдержанной, красивой, жесткой. Она принесла мужу не только приданое, но и связи в высшем свете, которых Хованскому так не хватало после опалы. В этом браке не было места для вольностей, Елена Васильевна держала мужа крепко, да и он после ссылки опасался скандалов.
