Октябрь 1868 года выдался на редкость промозглым. Дожди зарядили ещё с Покрова, размыли дороги, превратив их в липкое месиво. В Ямской слободе, где дома жались друг к другу вдоль тракта, а по вечерам из труб тянуло горьким дымом, в крестьянской избе Лебедева за столом собрались вроде бы свои.
Хозяин, мужик степенный, с окладистой бородой, его жена Анисья, женщина дородная, с усталыми глазами, и приезжие: унтер-офицер Михаил Апарышев с молодой женой Пелагеей. Гость был человеком служивым, справным, с аккуратно подстриженными усами и тяжёлым, исподлобья, взглядом. Супруга его, Пелагея, казалась тихой и какой-то придавленной: взгляды робкие, сидела на самом краешке лавки, словно готовая вот-вот вскочить.
Только зачерпнули деревянными ложками наваристые щи, как оконце, затянутое пузырём, оглушительно лопнуло. Михаил Апарышев как-то неловко, боком, повалился на пол, увлекая за собой край стола. Глиняная плошка с остатками щей опрокинулась, по половицам расползлось тёмное пятно.
— Убили! — взвизгнула Анисья, выскочила из-за стола, опрокинув скамью, и, не помня себя, вылетела в сени.
На шум сбежался народ: соседи, кто-то с топором, кто-то с рогатиной, примчался ночной сторож с колотушкой. Но убийца уже растворился в серой, как овсяный кисель, темноте. Однако в саду, за домом, обнаружили разобранный плетень — несколько кольев были выдернуты так, чтобы человек мог протиснуться. А на размокшей, жирной от дождя земле чётко отпечатался след сапога.
По нему и пошли, осторожно, с оглядкой, прихватив кто что мог. Вскоре наткнулись на синий картуз, брошенный в кустах, потом на кушак. А в болотистом овраге, что змеился за гумном, беглец увяз так, что пришлось разуться: там же, в грязи, валялся и шерстяной носок. Ружьишко, старенькое, нашли на косогоре. Стрелка же так и не обнаружили.
Подозрение пало на Василия Павлова, отца Пелагеи. Мужика в слободе знали как человека нрава крутого, запивающего, но чтобы до такого… Впрочем, как оказалось, трагедия зрела давно, как нарыв, который никто не хотел вскрывать. А тут пошло: вспоминали происшествия в семействе Павловых, разговоры, брань, шепотки, потихоньку и разматывался сложный клубочек из судеб людских. Страшных судеб…
Старший городовой Михайло Апарышев, несший службу в уездном городке Вязники, что во Владимирской губернии, давно подумывал: жениться надо, мужик он справный, при должности, за него и красотке не зазорно выходить.
Красотка на примете была, приглянулась Михайле крестьянская дочь по имени Пелагея: девица — кровь с молоком, лицо цвета сливок топленых, румянец темный, коса толстенная — по всему видно, здорова девка, будет детишек ему рожать, да по хозяйству управляться. Михайло у Павловых начал бывать: якобы по службе, а потом и просто так.
Дочерей у крестьянина было три, рассудил Апарышев, что ему не откажут, он же не простой пахарь, при должности, государев, можно сказать, человек. Заслал сватов по весне, а ему отказали!
— Не по нраву ты ей, — хмуро припечатал отец Пелагеи Василий. — Ищи долю в другом доме.
Апарышев был рассержен: не последний он человек, чтобы так-то! Попытки договориться с родителем понравившейся девушки он не оставил: ходил, втолковывал, объяснял, что не прогадает Пелагея Васильевна, будет жить в холе, достатке и сытости, у него жалование, уважение у него…
Василий сдался и через год после первой попытки сватовства сыграли в слободе свадьбу. Утром вышел Апарышев из опочивальни смурной, но горшок, поданный ему свахой, разбил — это был знак разбитого девичества Пелагеи и того, что до свадьбы она свою честь сберегла.
Сваха пыталась, правда, вынести гостям простынь новобрачной, по древнему обычаю — все должны были видеть, что воспитали Павловы достойную дочь, но отец новобрачной ее остановил:
— Горшок зять разбил, а остальное — не надобно.
Свадебные гуляния продолжились, и никто не придал значения тому, что сидела Пелагея бледная, а муж внимательно на нее и на всех вокруг поглядывал.
После гуляния началась жизнь, Апарышев на первых порах поселился у тестя, а потом… Что ни вечер, Павлов жену свою по дому гоняет, лупит, чем под руку попадается. Как-никак, а Михаил — представитель власти, за тещу заступился, тестю пригрозил. Не принял тесть зятево предупреждение, пришлось сослуживцев звать, чтобы вместе проучить забияку-тестя. Проучили, да на ночь заперли, а утром Василий снова пошел в кабак…
Худо стало в доме, вскоре Апарышев точно так же, как отец его жены, гонял по дому тещу и жену. Однажды Пелагее досталось от мужа так, что пришлось ехать к доктору, а Апарышева взяли под стражу и за жестокое обращение с женой посадили на гауптвахту.
Едва оправившись от мужниных побоев, пошла Пелагея жаловаться начальству своего благоверного, мол, жизни нормальной нет, бьет ее, с родителем ее дерется. Господин Пинский, человек проницательный, вызвал дебошира на разговор по душам:
— Не дело это, Михайла, ты — представитель власти, унтер-офицер, а творишь этакое, мундир позоришь! Мирись с семьёй, не чужие ведь люди.
К удивлению Пинского, Михайла вдруг заплакал и, утирая слезы тыльной стороной ладони, поведал начальнику совершенно дикую историю о том, что любил свою невесту, долго добивался согласия ее отца на брак, а в первую брачную ночь оказалась Пелагея «бесчестной». И не просто не соблюла чести, а жила с родным отцом, поэтому он ее и замуж за него не хотел отдавать.
Сама ли Пелагея призналась мужу, тесть ли подтвердил догадку, будучи во хмелю, или теща не смогла скрыть страшную семейную тайну — кто теперь знает. Пинский же посоветовал Михаилу Апарышеву срочно забирать жену и уезжать, мол, тут или Василий что учудит, или ты сам сорвёшься, наворотишь дел.
Привлечь за подобное Павлова было невозможно: доказательств нет, да и не хотел Михаил, чтобы грязная правда выплывала наружу. Жену он все же, по-видимому, любил, в сентябре 1868 года вместе с Пелагеей перебрался он в Ямскую слободу близ Владимира, снял угол у крестьянина Лебедева, а спустя месяц прогремел выстрел.
Следствие быстро сопоставило факты и улики, 3 апреля 1869 года Василий Павлов, отец Пелагеи, предстал перед Владимирским окружным судом. Суды подобные были учреждены 17 ноября 1866 года по реформе Александра II — одного из самых громких и спорных преобразований того времени. Присяжные, гласность, состязательность — для России это было внове. В зале заседаний яблоку негде было упасть. Павлов вины не отрицал.
— Тут тоска ко мне пришла, — говорил он глухим, надтреснутым голосом. — Да и призрак в образе человека этот стал ходить. Ходим мы с ним по базару, в кабаки захаживали, он всё мне твердил: «убей Михайлу, а то он тебя убьёт».
Если речь заходила о призраках, требовалось вызывать врача, но доктора, назначенные судом для освидетельствования, признали Павлова здоровым. Вердикт присяжных был суров: виновен в убийстве с заранее обдуманным намерением. Василия Павлова лишили всех прав состояния и сослали на каторжные работы в рудники на тринадцать лет. Обратно он, скорее всего, уже не вернулся.
Позже это дело попало в книгу А. Е. Носа «Замечательные судебные дела» за 1869 год — своеобразный сборник, где под одной обложкой собирались самые громкие процессы эпохи. И неудивительно, тут было всё, что волновало тогдашнюю публику: крестьянская тёмность и городская молва, ревность и блуд, призраки и каторга, а над всем этим — новый, непривычный ещё суд, который впервые в русской истории вершился не только по букве закона, но и на глазах у публики.
Так закончилась одна из тысяч историй, прошедших через Владимирский окружной суд. Реформа дала гласность и присяжных, но людские страсти — любовь, ревность, злоба, безумие — остались прежними.
Судьба Пелагеи, ставшей жертвой насилия в семье сначала от отца, потом от мужа, осталась неизвестной, автор писал судебный очерк. Пелагея в этой схеме — не фигурант, а фон. Скорее всего, женщина доживала свой век где-то в прислугах или в батрачках, с клеймом не сохранившей чести невесты и дочери каторжника. В те времена во всем женщина чаще всего и была «сама виновата».
