Судили как взрослую, хотя ей не было и шестнадцати, в качестве поблажки — заменили виселицу пожизненной каторгой, и отправили в Забайкалье, в Нерчинск, где мороз пронизывал до костей.
Женщина стояла в сером августовском сумраке, сжавшись в маленький комок, и смотрела прямо перед собой ничего не видящими глазами. Вокруг кричали, бегали, кто-то держал её за руки, кто-то шарил по карманам, но она не сопротивлялась — стояла с неестественной покорностью, словно всё это происходило не с ней, а с кем-то другим, далёким и незнакомым.
В сумочке нашли браунинг: холодный, тяжёлый, почти невесомый в её ослабевших пальцах. Но второй браунинг принесли через час, и никто не знал, чей он и откуда взялся, так в эту историю вползла первая трещина сомнения, тонкая, как паутина, но достаточная, чтобы через неё просочились все остальные нестыковки.
Девочка родилась в еврейском местечке Чаплинка в 1890-м году, девочек часто называли в честь птиц, ей досталось имя Фейга, что значит «голубка». Отец, учитель начальной школы, считал копейки, мать растила семерых детей, когда Фейге исполнилось четырнадцать, её отправили в швейную мастерскую, где она проводила дни с иглой, ненавидя шитьё, эту скучную, предсказуемую жизнь, где всё было расписано до самой ее смерти: профессия, замужество, роды каждый год и все та же нищета и серость.
Хотела летать, а клетка оказалась прочнее крыльев. В пятнадцать лет Фейга Хаимовна Ройтблат сбежала из дома, вступила в одесскую группу анархистов, сменила имя на Дору и впервые почувствовала, что живёт. Потом был Виктор Гарский, крепкий, насмешливый, пахнущий табаком и порохом, мужчина, который обещал ей весь мир и который бросил её в киевской гостинице «Купеческая», когда взорвалась бомба, подложенная анархистами, оставив дым, кровь и звон в ушах на долгие годы.
Фейгу, Дору (такова была ее партийная кличка), Фанни Ефимовну Каплан — она взяла себе имя незадолго до взрыва, получив от однопартийцев фальшивые документы, судили. По паспорту она значилась 19-летней, так ее и осудили, а с именем она вошла в историю, практически потеряв то, с каким родилась.
В Акатуйской тюрьме, девушку настигла расплата за взрыв: она начала слепнуть. Как говорили доктора — на истерической почве. Сначала перед глазами плыли тени, потом всё погрузилось в вязкую, бесконечную черноту, из которой доносились лишь голоса — грубые, равнодушные, иногда насмешливые.
Осужденная Каплан пыталась покончить с собой и резала вены осколком стекла, кидалась на решётки, отказывалась от еды, но тюремные врачи возвращали её к жизни, и она снова погружалась в темноту, где единственным светом оставалась Мария Спиридонова.
Спиридонова пришла в лазарет, когда Фанни лежала с перевязанными запястьями, села на край койки — молча, не касаясь ее. Потом приносила книги, читала вслух, рассказывала о товарищах, о борьбе, о том, что свобода придёт, надо только дождаться. Фанни верила. От Марии она получила пуховую шаль — мягкую, лёгкую, пахнущую домом, — в которую куталась в самые холодные ночи. Эта шаль стала её единственным сокровищем, её талисманом, её надеждой. Под влиянием Спиридоновой Каплан примкнула к эсерам.
Февральская революция распахнула двери тюрем, Фанни вышла на свободу почти слепая, оглохшая, но живая, добралась до Москвы в переполненных эшелонах, цепляясь за чужие руки. Тогда же узнала, что вся её семья эмигрировала в Америку: отец, мать, сёстры, братья, она осталась совсем одна, если не считать нескольких подруг по каторге, у каждой из которых была своя жизнь.
Для бывших политкаторжан в Евпатории распахнул свои двери санаторий, где Дмитрий Ульянов, младший брат вождя мирового пролетариата, помог ей с лечением, и зрение почти вернулось — врачи сказали, что приступы слепоты будут возвращаться при нервных перегрузках, Фанни, услышав это, обрадовалась — все же не полная слепота. Гарантировать бы еще отсутствие нервных перегрузок…
В Харькове, где она потом проходила курс лечения в глазной клинике, судьба снова свела её с Гарским, который бросил её в гостинице «Купеческая». Он теперь носил фамилию Шмидман, был большевиком, агитировал рабочих, жил в чистой комнате с новенькими обоями и пах духами.
Фанни купила кусок душистого мыла, выменяв его на шаль Марии Спиридоновой, потому что хотела прийти к нему красивой, пахнущей цветами. Гарский встретил её на пороге, равнодушно скользнул взглядом и сказал: «Я не любил тебя, Дора. Иди своей дорогой».
-Я вернулась в больницу, села в кресло и хотела завернуться в шаль, —якобы шептала она потом следователям на Лубянке и эпизод стал устойчивым мифом. — Но я променяла её на мыло, чтобы быть красивой для него. И я не могу себе этого простить. Не прощаю.
Мария Спиридонова была арестована за организацию восстания левых эсеров, её надежда на возрождение рухнула, любовь Гарского оказалась пустым звоном.
30 августа 1918 года Фанни пришла на завод Михельсона. На митинге выступал Ленин, она слышала его голос, резкий, уверенный, и в нём не было ничего от той революции, за которую она страдала, в которой видела спасение. Ей казалось, что он предал всё — её каторгу, её слепоту, Марию и саму идею революции.
Когда толпа начала расходиться, она подняла руку с браунингом и сделала четыре выстрела, дважды попала. А потом не побежала, не спряталась, зачем, если бежать было некуда? Рабочие схватили её, кто-то ударил по лицу, кто-то кричал, что надо убить на месте…
На Лубянку Каплан привезли глубокой ночью. До этого, пока ждали чекистов в Замоскворецком военкомате, она успела проделать странную вещь: сняла ботинок, заглянула под стельку и, заметив на столе пачку казённых конвертов, два из них сунула себе в обувь. Зачем — так и осталось загадкой; следователи потом гадали, не пыталась ли она передать кому-то записку, но этот след быстро остыл.
Первым, кто начал её допрашивать, был нарком юстиции Курский. Каплан рассказала, что родилась в Волынской губернии, отец — еврейский учитель, вся семья давно в Америке, а под фамилией Каплан она живёт с 1906 года, когда получила фальшивый паспорт для подпольной работы. Протокол подписывать не стала — молча отодвинула бумагу в сторону.
После двух часов ночи в кабинет вошёл Петерс, заместитель председателя ВЧК. Каплан заявила, что будет говорить только с ним одним, без посторонних. Петерс, опытный следователь, сменил тактику: перестал давить и начал расспрашивать её о жизни, о каторге, о том, как она ослепла. И она неожиданно разговорилась. Вспоминала Акатуй, Марию Спиридонову, эсеровского лидера Чернова. Под конец допроса, как позже рассказывал сам Петерс, заплакала — и он так и не понял, что это было: искреннее раскаяние или просто сдавшие нервы.
На вопросы, касающиеся покушения, откуда оружие, кто помогал, знала ли она о митинге заранее, Каплан отвечала коротко и односложно: «не знаю», «не скажу». Не отрицала, что стреляла, но упорно отказывалась называть имена.
Допросы продолжились и на следующий день, 31 августа. В одном из протоколов, составленном около двух часов ночи, она подтвердила, что в 1906 году в Киеве готовила теракт, бомба взорвалась раньше времени, и именно тогда она получила ту самую контузию, которая позже лишила её зрения.
За четыре дня следствия — с 30 августа по 3 сентября — состоялось шесть допросов. Их вели разные люди: Дьяконов, Курский, Петерс, начальник секретного отдела Скрыпник. Каплан то замыкалась, то вдруг начинала говорить много и бессвязно, но ни разу не выдала ни одного соучастника. Из шести протоколов она подписала только два, остальные проигнорировала.
3 сентября Коллегия ВЧК вынесла решение. В тот же день комендант Кремля Мальков забрал её из камеры на Лубянке и перевёз в полуподвал Большого Кремлёвского дворца. Она стояла молча, не дрожа, не плача, только шевелила губами, будто шептала что-то прощальное.
История на этом не закончилась. В тридцатые годы поползли слухи, что её тайно помиловал сам Ленин, Каплан провела остаток жизни в лагерях, где даже родила дочь. Челябинский прокурор Иосиф Наумов вспоминал, что его отец, работавший с революционерами Орджоникидзе и Пятаковым, рассказывал: Каплан приговорили к пожизненному заключению, и до 1939 года она отбывала наказание в Верхнеуральске, а потом была переведена в Соликамск. Другие утверждали, что её видели в Воркуте, уже совсем седую и слепую.
Советские фильмы рисовали её неопрятной старухой с искажённым ненавистью лицом, но старухе было всего двадцать восемь лет, а ненависть была скорее не к вождю, а к миру, который предал её дважды — в любви и в идеалах.
Закончив с допросами, следователи так и не получили от Каплан внятных ответов на главные вопросы. Слишком много нестыковок копилось вокруг этого дела и с каждым днём их становилось только больше.
Самый острый вопрос, который десятилетиями не давал покоя историкам, упирался в элементарную нестыковку: как женщина с почти отсутствующим зрением сумела дважды поразить цель с десяти шагов? Медицинские документы фиксировали: после лечения в Харькове её зрение восстановилось лишь частично. Врачи предупреждали — любое сильное потрясение способно вновь погрузить её во тьму. А что может быть большим потрясением, чем выстрел в вождя мирового пролетариата? Стоит ей дрогнуть, стоит сердцу забиться чаще — и мир снова расплывается в сером мареве. Могла ли такая женщина сделать два точных попадания?
Одни исследователи категорически отрицали такую возможность. В их описаниях Каплан представала «полуслепой и полуглухой истеричкой», которая едва ли могла удержать в руках тяжёлый браунинг. Им возражали другие: в воспоминаниях лидера нижегородских эсеров Петра Соколова есть любопытная деталь — будто бы перед покушением Каплан усиленно тренировалась и из пятнадцати выстрелов четырнадцать легли точно. Соколова, правда, никто не перепроверял, его автобиография осталась единственным свидетельством такого рода.
В 1991 году следователи решили поставить эксперимент: настроили объектив видеокамеры так, как видит человек с серьёзными проблемами со зрением. Ленин на экране превратился в размытый, едва уловимый силуэт. Технически попасть в такой контур возможно — но только если стреляешь на интуиции, почти не целясь. Так что версия не исключалась, но и не становилась убедительной.
Показания свидетелей лишь множили путаницу. Шофёр Ленина Степан Гиль сначала говорил одно: он разглядел только женскую руку с пистолетом. Спустя время он уже уверял, что видел именно Каплан — всю, с головы до ног. Что заставило его изменить показания — плохая память, давление следователей или что-то иное — осталось за кадром. Сам Ленин, очнувшись после операции, бредил. В забытьи он спросил: «Поймали его?»
Эта обмолвка дала жизнь одной из самых живучих конспирологических теорий: на заводе Михельсона действовал второй стрелок. Профессионал, возможно, завербованный британской разведкой, а Каплан была лишь пешкой в чужой игре. Её нашли с браунингом, она взяла вину на себя — и этого хватило, чтобы спрятать настоящего исполнителя.
Подозрения подкрепляла и ещё одна улика: на месте покушения подобрали четыре гильзы. Баллистическая экспертиза показала — гильзы от двух разных пистолетов. В толпе были как минимум два вооружённых человека, или кто-то стрелял и бросил оружие, а гильзы смешались? В советских архивах эта деталь долго замалчивалась, а когда всплыла, породила бесконечные домыслы.
В разное время в качестве второго стрелка называли совершенно разных людей: рабочего-эсера Новикова — якобы в день покушения он был на заводе и вскоре бесследно исчез, матроса в форме — его видели выходящим из толпы сразу после первого залпа, даже самого Гиля — некоторые версии предполагали, что шофёр, испугавшись за жизнь вождя, выхватил револьвер и начал стрелять в толпу, а гильзы от его оружия смешались с гильзами Каплан.
Называли и Лидию Коноплёву — участницу той же эсеровской группы, которая могла оказаться на месте покушения и выстрелить наравне с Каплан. По самой трогательной версии, Каплан взяла вину на себя, чтобы спасти подругу, и на допросах молчала именно поэтому.
Ни одна из этих гипотез не имеет ни документального подтверждения. Архивы хранят молчание, протоколы противоречат друг другу. Чем больше времени проходит, тем яснее становится: даже современники не верили до конца в ту историю, которую им преподнесли.
Самым подозрительным в этой истории был даже не сам выстрел, а то, что последовало за ним. Фанни Каплан ликвидировали через три дня после покушения по устному распоряжению главы ВЦИК Якова Свердлова. Никакого полноценного судебного процесса, никаких публичных слушаний.
Зачем понадобилась такая спешка? Ведь если у большевиков была на руках убедительная версия и признание самой Каплан, почему бы не устроить показательный процесс? Громкий суд над эсеркой-террористкой мог бы стать мощным пропагандистским оружием. Вместо этого — поспешно зачистили концы.
Была ещё и третья загадка, которая будоражила умы не одно десятилетие — легенда об отравленных пулях. Согласно материалам процесса над эсерами в 1922 году, пули в браунинге Каплан были не простыми. Их надпилили, чтобы при попадании они действовали как разрывные, и смазали сильным нервно-паралитическим ядом «кураре». Яд этот парализует мышцы и останавливает дыхание. Следствие утверждало, что отравление пуль производил лично руководитель террористической группы Григорий Семёнов на явочной квартире эсеров в Москве.
Однако яд не сработал. Почему? Существует две основные версии. Первая: высокая температура в стволе пистолета при выстреле разложила яд растительного происхождения, и он потерял свои свойства. Вторая: яд хранился слишком долго и попросту испортился.
Тщательный медицинский анализ ранения, проведённый уже в советское время академиком Борисом Петровским, показал: отравленные пули — это миф. Но миф оказался на удивление живучим. Показательно, что на суде над эсерами в 1922 году Семёнов и Коноплёва, признаваясь в отравлении пуль, объясняли неудачу тем, что не знали свойств яда. Возможно, они просто давали нужные показания.
Покушение на Ленина и сама фигура Фанни Каплан остались сплошными вопросами. Официальная версия, которую изучали в советских школах, с годами обросла такими трещинами, что сквозь них уже не разглядеть реальную женщину — Фейгу Ройтблат, так и не нашедшую ни любви, ни покоя.
