12 апреля 1986 года в правительственной больнице Москвы внезапно остановилось сердце Валентина Катаева. Родные ждали его домой через два дня: после февральского инсульта врачи говорили, что дело идёт на поправку, выписку назначили на понедельник. Не дождались. Ему было восемьдесят девять, и он пережил почти всех, с кем начинал: учителя Бунина, брата Евгения, друзей Ильфа и Олешу, расстрелянного Бабеля.
Хоронили на Новодевичьем кладбище, с государственными почестями. Гроб несли писатели помоложе, те самые, кого он когда-то учил ремеслу и печатал в журнале «Юность». Сын Павел от имени семьи поблагодарил собравшихся кратко и сухо. Эстер упала на колени у могилы, причитая. Её подняли под руки, увели к машине. Постояли минуту, разошлись.
В газетных некрологах перечислили награды, книги, заслуги. Одни вспоминали блестящего стилиста, создателя «Белеет парус одинокий», человека, открывшего дорогу целому поколению молодых писателей. Другие, понизив голос, говорили о том, что он всю жизнь умел оказаться на нужной стороне.
Правда, как это часто бывает с людьми, прожившими долгую жизнь в невозможные времена, лежала где-то посередине.
МАЛЬЧИК С БАЗАРНОЙ УЛИЦЫ
Валентин Катаев родился 28 января 1897 года в Одессе, в доме на Базарной улице. Отец, Пётр Васильевич Катаев, происходил из семьи священнослужителей, окончил духовную семинарию и историко-филологический факультет Новороссийского университета, преподавал в Одесском епархиальном училище.
Человек широко образованный, он собирал книги, и в доме была большая библиотека с сочинениями русских классиков, исторической литературой и справочниками. Мать, Евгения Ивановна Бачей, была дочерью генерала, из мелкопоместной полтавской дворянской семьи. Родители читали детям вслух, спорили о литературе, и маленький Валентин рос в атмосфере, где слово ценилось выше денег.
Когда мальчику исполнилось шесть лет, мать умерла от воспаления лёгких. Младшему брату Евгению, будущему писателю Евгению Петрову, соавтору «Двенадцати стульев», не было и года. Отец не сломался. Продолжал преподавать, растил сыновей.
С воспитанием помогала сестра покойной, тётя Елизавета. Она была доброй женщиной, но заменить мать не могла. Валентин искал утешение в стихах: первые начал сочинять с девяти лет, а в 1910 году газета «Одесский вестник» напечатала его стихотворение «Осень». Ему было тринадцать. Потом признавался, что с детства был уверен: родился писателем. Других вариантов для себя не видел.
Одесса начала века была особенным городом, где смешались языки, нравы и судьбы. Порт, базары, кафе на Дерибасовской, запах моря и акаций. Этот город формировал людей ироничных, практичных, умеющих приспосабливаться к любым обстоятельствам.
Катаев впитал всё это, и отрывистая южная речь с лёгким акцентом осталась с ним до конца жизни, даже после шестидесяти четырёх лет в Москве.
УЧИТЕЛЬ ПО ИМЕНИ БУНИН
В 1914 году, незадолго до начала Первой мировой войны, произошла встреча, определившая всю литературную судьбу Катаева. Семнадцатилетний юноша пришёл к Ивану Алексеевичу Бунину, находившемуся тогда в Одессе, и представился с той самой смесью почтительности и дерзости, которая была ему свойственна всю жизнь.
– Я Валя Катаев. Пишу. Вы мне очень нравитесь, подражаю вам.
Бунин вспоминал потом этот визит с усмешкой: тетрадка стихов, конечно, прилагалась. Мальчик ему понравился, и Бунин принялся учить его безжалостно, как подобает настоящему учителю. Вычёркивал эпитеты, заставлял переписывать, требовал точности в каждом слове, давал списки книг для обязательного чтения. Катаев честно признавался потом, что рекомендованных книг не прочёл по причине лени, но наставления запомнил навсегда.
– Бунин учил меня видеть, слышать, нюхать, осязать, учил ритму прозы.
Эти уроки определили его стиль на всю жизнь. Даже в самые заказные годы, когда содержание книг диктовалось сверху, язык Катаева оставался чистым и точным. Бунинская школа не подвела ни разу. В конце жизни он говорил: «Бунин так действовал на меня, что я и внешне стал похож на него, как он, горбился». Катаев называл Бунина не иначе как «дорогой учитель» и не стеснялся ходить в учениках даже в пору зрелости. Журнальная публикация 1967 года, предварявшая выход «Травы забвения», так и называлась: «Ученик и учитель».
ОКОПЫ, ГАЗ И ГЕОРГИЕВСКИЕ КРЕСТЫ
В 1915 году, не окончив гимназию, Катаев ушёл добровольцем на фронт Первой мировой. Вольноопределяющийся, рядовой артиллерист. Начал службу под Сморгонью, которую называли «русским Верденом»: восемьсот десять дней непрерывных боёв, сотни тысяч погибших. Романтика войны закончилась быстро.
Катаев воевал храбро. Два Георгиевских креста и орден Святой Анны четвёртой степени с надписью «За храбрость» просто так не давали. С первым офицерским чином он получил личное дворянство. Но война забрала больше, чем дала. Дважды ранен, дважды попадал под газовую атаку, получил тяжёлое отравление, от которого голос до конца жизни сохранял лёгкую хрипотцу.
Летом 1917 года, после тяжёлого ранения в бедро на румынском фронте, его поместили в одесский госпиталь. Осенью демобилизовали прапорщиком. Чин подпоручика был присвоен, но получить погоны он уже не успел: началась революция.
Сын Павел вспоминал, что видел следы того ранения: две глубокие вмятины в верхней части правого бедра. Рассказывая об этом, отец не драматизировал, словно верил в свою неуязвимость.
Война научила 20-летнего Катаева тому, чему не учат в гимназиях: жизнь хрупка и конечна, смерть приходит случайно, не разбирая правых и виноватых. Через эту призму проще понять многие его поступки в последующие десятилетия. Человек, видевший, как осколок разрывает товарища пополам, по-другому оценивает цену тихого вечера за письменным столом.
МЕЖДУ КРАСНЫМИ И БЕЛЫМИ
Гражданская война в Одессе была кровавой и хаотичной. Власть менялась стремительно: красные, белые, немцы, французы, петлюровцы, снова красные. Нейтральных не было, каждого заставляли выбирать сторону.
По официальной советской версии, Катаев с весны 1919 года воевал в Красной армии. Но существует другая, подтверждённая документами и воспоминаниями семьи Буниных, версия: он добровольцем вступил в Белую армию генерала Деникина, воевал на бронепоезде «Новороссия», командовал артиллерийской башней. Потом его мобилизовали красные, потом он снова оказался у белых. Писал об этом письма Бунину. Время было такое, что одного и того же человека могло перебросить с одной стороны на другую несколько раз.
В начале 1920 года, когда красные заняли Одессу, Катаев заболел сыпным тифом, попал в госпиталь. Выздоровев, подключился к подпольному офицерскому заговору, целью которого была подготовка встречи врангелевского десанта. Этот заговор ЧК назвала «заговором на маяке». Чекисты вели группу несколько недель и арестовали всех участников, в том числе Катаева и его младшего брата Евгения, гимназиста, не имевшего к заговору никакого отношения.
Как он выжил? Версий несколько. По одной, их спас писатель Андрей Соболь, замолвивший слово перед чекистами. По другой, вмешался некий «приехавший из Москвы крупный чекист», знавший Катаева по прежним временам. По третьей, просто повезло в хаосе массовых арестов.
Катаев молчал об этом всю жизнь. Сын Павел впоследствии писал, что отец «молчал о случившемся всю жизнь». Лишь в восемьдесят три года, в повести «Уже написан Вертер», он впервые приоткрыл тайну. Повесть о зверствах одесской ЧК вызвала скандал, но к этому мы ещё вернёмся.
ОДЕССКАЯ МОЛОДОСТЬ, ЗОЛОТАЯ И ГОЛОДНАЯ
Начало двадцатых. Одесса разрушена, голодна, но жива. Порт работает, в кафе снова собираются литераторы. Вокруг Катаева формируется кружок молодых авторов: младший брат Евгений, взявший псевдоним Петров, Иехиел-Лейб Файнзильберг, вскоре ставший Ильфом, Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий. Все молодые, талантливые, голодные до славы. Собирались в тесных комнатах, пили дешёвое вино, ели чёрный хлеб, читали друг другу новые вещи, спорили до утра.
*
Катаев был среди них старшим и опытнейшим: фронтовик, уже печатался, знал цену слову. Он учил их мастерству так, как учил его Бунин: требовательно, но по делу. Правил тексты, объяснял, как строить фразу, как удержать читателя. Пробивал публикации, рекомендовал в редакции, делился гонорарами. Был щедр к друзьям и требователен, халтуру не прощал никому.
Именно Катаев дал Ильфу и Петрову сюжет, который превратился в «Двенадцать стульев»: историю жулика, разыскивающего сокровища, спрятанные в одном из двенадцати стульев. Идея была его, разработка его, но писать сам не захотел, отдал ученикам.
По воспоминаниям Петрова, обещал прочитать готовое произведение и дать советы. Но когда увидел первую часть, сказал, что оба автора «совершенно сложившиеся писатели», которые в его советах не нуждаются. Роман вышел и стал феноменальным успехом. Остапа Бендера цитировала вся страна.
Сам Катаев признавал, что выведен в романе под именем инженера Брунса. Литературоведы позже предполагали, что он мог быть и одним из прототипов самого Бендера.
МОСКВА: ПРАВИЛА ИГРЫ
В 1922 году Катаев переехал в Москву. Молодой, талантливый, без белогвардейского прошлого в официальной биографии. Его рассказы печатали в главных журналах. Он работал в газете «Гудок», где позже появятся и Ильф с Петровым, и Олеша, и Булгаков.
В 1923 году женился на Анне Коваленко, художнице из Одессы, своей давней любви. Перевёз её в Москву. Брак продлился до середины тридцатых.
В 1926 году вышла повесть «Растратчики», имевшая большой успех. Сатира на советский быт, живые персонажи, блестящий язык. Но власть насторожилась: жулики показаны слишком человечно. Катаеву объяснили, что надо чётче разделять положительных и отрицательных героев. Он принял к сведению.
В 1927 году пьесу «Квадратура круга», лёгкую комедию о коммунальных нравах, поставили во МХАТе. Успех огромный, билетов было не достать. Катаев входил в советскую литературную элиту.
Правда, не все его там привечали. Лиля Брик умоляла Маяковского не общаться с Катаевым. «Володик, очень прошу тебя не встречаться с Катаевым. У меня есть на это серьёзные причины», — писала она ему в Ялту. Что стояло за этой просьбой, доподлинно неизвестно, но репутация человека, умеющего устроиться при любой власти, тянулась за Катаевым уже тогда.
Можно ли его за это осуждать? Катаев не был ни злодеем, ни бунтарём. Он был практичным одесситом, прошедшим фронт, газовые атаки, подвал ЧК. Он хотел жить, писать и кормить семью. Система устроена была так, что за эти простые желания приходилось платить лояльностью. Платили почти все.
ЭСТЕР
В середине тридцатых жизнь Катаева изменилась. По одной версии, он вместе с Юрием Олешей увидел на улице Горького двух красивых девушек и пригласил их в ресторан «Арагви». По другой, знакомство произошло через общую знакомую, рижскую танцовщицу Миру. Так или иначе, в 1934 году 37-летний Катаев женился на Эстер Давыдовне Бреннер, которая была моложе его на шестнадцать лет.
Эстер родилась 21 октября 1913 года в Париже, в бедном квартале на улице Риволи, в семье бундовца и политического ссыльного Давида Бреннера. Кроме Эстер в семье было ещё две дочери. В начале двадцатых Бреннеры, охваченные революционным энтузиазмом, приехали в Москву и получили комнату в коммуналке на Малой Дмитровке. Эстер зарабатывала шитьём, вязанием и изготовлением чертежей.
Впоследствии, рассказывая в «Алмазном моём венце» о своём идеале женщины, Катаев фактически воспроизвёл портрет молодой Эстер: «Стройная, длинноногая, в серебряных туфельках...»
В первые дни совместной жизни Катаев сказал жене фразу, которая вошла в семейную историю:
– Сначала роди мне дочь, а потом кого хочешь!
Судьба была благосклонна. В 1936 году родилась дочь Евгения, названная в честь матери Катаева. Валентин Петрович обожал дочь, и маленькая Женя стала прототипом героинь его сказок «Цветик-семицветик» и «Дудочка и кувшинчик». Через два года, в 1938-м, появился сын Павел, получивший домашнее прозвище «Шакал», а дочь, «Гиена». Прозвища поражали посторонних, но дети воспринимали их с нежностью. Евгения Катаева вспоминала:
– Многие не верят, удивляются, как это он дал детям такие прозвища. Но ведь это всё шутя, он всё время играл и выдумывал. А как он любил нас! Мы могли с ним два часа гулять по Переделкину и не сказать друг другу ни слова, но всё это было очень интенсивное общение.
Валентин Петрович ласково называл жену Эста. Дарья Донцова, выросшая в Переделкине по соседству с Катаевыми (её мать была близкой подругой Эстер), считала этот брак изумительным и называла Эстер образцовой «женой писателя».
Именно Эстер Катаев посвятил повесть «Белеет парус одинокий», ставшую его главной книгой. Она вышла в том же 1936 году, когда родилась дочь, и превзошла все ожидания. Критики восторгались, читатели зачитывались, книгу издавали огромными тиражами, перевели на десятки языков, включили в школьную программу. Катаеву было тридцать девять. Он стал классиком.
Пишущая машинка «Ремингтон» пришла в квартиру вместе с Эстер, и, как писал потом сын Павел, отец стремился даже через общие вещи теснее соединиться с любимой женщиной. Этот брак выдержал всё: войну, эвакуацию, трудные послевоенные годы. Был, правда, момент в 1948 году, когда они стояли на грани развода из-за запоев Валентина Петровича. Но семья выстояла.
ВРЕМЯ СТРАХА
Тридцатые годы. Большой террор. Арестовывали тысячами: бывших оппозиционеров, военных, учёных, писателей. Каждую ночь «чёрные воронки» увозили людей. Литературная Москва жила в постоянном страхе: сегодня арестовали соседа, завтра могут прийти за тобой.
15 мая 1939 года арестовали Исаака Бабеля, друга и коллегу, с которым Катаев начинал ещё в одесские годы. Бабеля обвинили в шпионаже и антисоветской деятельности. Под пытками он давал показания и называл имена. Расстреляли его 27 января 1940 года в подвале на Лубянке.
Катаев ждал ареста. Не пришли. Почему? Этого он не узнал никогда. Сын Павел впоследствии писал, что отец «молчал о случившемся всю жизнь». В хаосе массовых репрессий одних забирали, других обходили стороной. Закономерности не было, и эта непредсказуемость делала страх ещё мучительнее.
Юрий Олеша не был арестован, но оказался раздавлен. Его роман «Зависть» объявили идеологически чуждым, новые вещи не печатали. Олеша спивался, опускался, ночевал где придётся. Катаев помогал ему деньгами, устраивал на работу в газеты. Не бросил. Но и спасти не мог, потому что от этой болезни, когда ломают не тело, а дух, лекарства нет.
Принято обвинять Катаева в том, что он выжил, когда другие погибли. Но ведь выжить в тридцать седьмом, это не вопрос морального выбора. Это лотерея. Одних расстреливали, других забывали. Катаева не тронули. Можно сказать: повезло. Можно сказать: кто-то заступился. Но это не значит, что он заплатил за жизнь чужой смертью. Он заплатил за неё страхом, который не отпускал до конца дней.
ВОЙНА И ПОТЕРЯ БРАТА
22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Катаева, как известного писателя, отправили военным корреспондентом. Он работал на газеты «Правда» и «Красная звезда», писал очерки о героизме советских бойцов. Для него это была не первая война: он знал, что такое окопы, кровь и страх. Но масштабы этой войны превосходили всё пережитое.
Эстер с детьми отправилась в эвакуацию: сначала в Берсут близ Казани, где работала раздатчицей в столовой вместе с Зинаидой Пастернак, затем в Чистополь, где трудилась няней в интернате, куда ходили Женя и Павлик. Катаев по возможности поддерживал связь с семьёй.
2 июля 1942 года погиб младший брат Евгений Петров. Военный корреспондент, он летел на самолёте к линии фронта. Самолёт был подбит. Все погибли. Катаеву было сорок пять. Он потерял последнюю живую связь с одесской молодостью, с тем временем, когда литература была радостью, а не службой.
Эстер Давыдовна вспоминала, что никогда не видела такой привязанности между братьями, как у Вали и Жени. Известие о гибели Петрова застало Катаева в Москве. После войны он заботился о сыновьях погибшего брата. На переделкинской даче жили и сёстры Эстер, их дети и внуки. Для хозяйства завели корову, наняли прислугу, которая ухаживала за скотиной и жила на даче в сторожке. Катаев никогда не водил машину, за руль обычно садилась Эстер Давыдовна.
ПОСЛЕ ПОБЕДЫ
В 1946 году Катаев получил Сталинскую премию второй степени за повесть «Сын полка», о мальчике-сироте Ване Солнцеве, усыновлённом фронтовыми солдатами. Книга была написана мастерски, трогательно, с живыми людьми, а не с картонными героями. Повесть экранизировали, и она вошла в золотой фонд советского кино.
В 1958 году Катаевы навестили в Париже вдову Бунина, Веру Николаевну, незадолго до её смерти. Муромцева рассказывала, что в восприятии мужа Катаев навсегда остался юношей, и Бунин никак не мог представить, что у его ученика уже взрослые дети. Там же, в Париже, с большим успехом шла постановка «Квадратуры круга», и у Катаева был свой банковский счёт с тысячами франков.
Тот же 1958 год принёс тяжёлое испытание. Борис Пастернак получил Нобелевскую премию за «Доктора Живаго». Роман был напечатан в Италии, в СССР запрещён. Пастернака травили в газетах, исключили из Союза писателей. Писателей заставляли высказаться, и Катаев выступил на собрании с осуждением. Поднял руку за исключение. Он знал Пастернака сорок лет.
Легко осуждать это сегодня, когда за отказ голосовать не грозит ничего. В 1958 году отказ мог стоить публикаций, заработка, свободы. Подняли руку почти все. Не подняли единицы, и каждый из них совершил подвиг. Катаев подвига не совершил. Он выбрал безопасность, как выбирал её всю жизнь. Но безопасность эта давалась ему не так легко, как может показаться со стороны.
Зато в 1966 году, когда в верхах зашла речь о возможной реабилитации Сталина, Катаев подписал письмо двадцати пяти деятелей культуры и науки Брежневу, в котором решительно выступил против. Это был поступок в другую сторону, и он показывает, что Катаев не был бездумным конформистом. Он лавировал, но у его лавирования была логика: не высовываться, когда опасно, но и не молчать, когда можно сказать.
РЕДАКТОР «ЮНОСТИ»
В 1955 году Катаева назначили первым главным редактором нового журнала «Юность». Ему было пятьдесят восемь, но он взялся за дело с энтузиазмом молодого. Собрал команду, привлёк Ираклия Андроникова, Самуила Маршака, Виктора Розова. Тираж стремительно вырос со ста пятидесяти тысяч до миллиона. Журнал казался молодым читателям ярким и необычным, чем-то вроде приоткрытой форточки в мир.
– У него абсолютный литературный вкус, — говорили о нём.
Катаев дал дорогу целому поколению: Василию Аксёнову, Евгению Евтушенко, Андрею Вознесенскому, Анатолию Гладилину. Он прекрасно чувствовал литературу, видел талант с первых строк, не боялся публиковать спорное. Защищал молодых авторов от цензуры, спорил с чиновниками, пробивал публикации. Это не было притворством. Многие из тех, кто дебютировал в «Юности», до конца жизни помнили его добрые советы и называли учителем. Как когда-то в Одессе, он снова был наставником, и снова бескорыстно.
Но и границу он знал. Публиковать можно смелое, но не опасное. Критиковать можно недостатки, но не систему. Молодые авторы иногда не понимали, почему нельзя ещё чуть-чуть смелее. Катаев объяснял терпеливо: потому что тогда закроют журнал, и не будет ничего.
В конце 1961 года он ушёл из «Юности». Считается, что его сняли за публикацию «Звёздного билета» Аксёнова. Хотя сам Аксёнов утверждал, что Катаев отошёл от работы раньше и не имел прямого отношения к этой публикации. Шесть лет редакторства закончились.
ЗАШИФРОВАННАЯ ИСПОВЕДЬ
Вернувшись к собственному творчеству, Катаев написал серию мемуарных повестей, ставших лучшим, что вышло из-под его пера в зрелые годы: «Святой колодец», «Трава забвенья», «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона».
Вершиной стал «Алмазный мой венец» 1978 года, книга о литературной жизни двадцатых годов, где все персонажи скрыты под прозрачными псевдонимами. Бунин стал «Учителем», Маяковский, «Командором», Олеша, «Ключиком», Есенин, «Королевичем». Катаев создавал миф о золотом веке литературы, где правда смешана с вымыслом так искусно, что не разобрать границы.
А в 1980 году, когда ему было восемьдесят три, произошло неожиданное. В июньском номере «Нового мира» вышла повесть «Уже написан Вертер». Опубликовали её с санкции секретаря ЦК КПСС Суслова, покровительствовавшего Катаеву. В этой повести он впервые открыл тайну своего участия в белом движении и ареста чекистами. Впервые за шестьдесят лет в советской литературе появились сцены казни в подвалах ЧК. Повесть вызвала большой скандал и была воспринята как антисоветская.
На девятом десятке, когда ему нечего было терять, Катаев позволил себе то, на что не решался всю жизнь. Можно назвать это запоздалым покаянием. Можно, мужеством старости, когда страх наконец отпускает. А можно, просто потребностью сказать правду, пока ещё есть голос.
ОЛЕША
10 мая 1960 года умер Юрий Олеша. Его нашли утром в коммунальной комнате: лежал на полу. Ему был шестьдесят один год, но выглядел на двадцать лет старше. Спился окончательно, жил в нищете, писал в стол гениальные вещи, которые никто не печатал. Катаев хоронил последнего из одесской молодости. Бунин умер в парижской эмиграции. Ильф умер от туберкулёза в 1937-м. Петров погиб на войне. Багрицкий давно в могиле.
Катаев остался один. Пережил всех, потому что был осторожнее, потому что умел приспосабливаться, потому что выбирал жизнь. Легко сказать: надо было выбрать иначе. Но те, кто выбрал иначе, не дожили до старости.
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
В конце жизни Катаев перенёс операцию по удалению раковой опухоли, но причиной смерти стала не онкология. Эстер ухаживала за ним неотступно: кормила, читала вслух газеты, записывала под диктовку воспоминания. Память слабела, путала даты и имена, но главное он помнил: Одессу, море, Бунина, молодость.
В 1974 году ему присвоили звание Героя Социалистического Труда. В 1977-м торжественно отметили восьмидесятилетие в Колонном зале Дома Союзов. Цветы, речи, поздравления от первых лиц. Катаев принимал почести и улыбался устало. Он прожил долгую жизнь, пережил всех врагов и многих друзей, достиг всех возможных вершин.
Когда пришла перестройка, Катаев слушал новости по радио, но, по словам близких, не верил, что перемены будут настоящими. Он слышал обещания свободы и раньше, после смерти Сталина, и знал, чем они заканчиваются. Но на этот раз перемены шли быстрее. Начали печатать запрещённое десятилетиями: «Доктора Живаго» Пастернака, «Реквием» Ахматовой, стихи Мандельштама. Всех, кого травили и вычёркивали из истории.
Валентин Петрович Катаев умер 12 апреля 1986 года, на девяностом году жизни, от инсульта. Эстер Давыдовна пережила мужа на двадцать три года и умерла в 2009-м, в возрасте девяноста шести лет. До последних дней она бродила переделкинскими тропами. Не оставила о муже никаких мемуаров, кроме единственного интервью Дмитрию Быкову.
Сын Павел стал детским писателем и мемуаристом, написал книгу об отце «Доктор велел мадеру пить…». Умер в январе 2019 года в Тель-Авиве. Дочь Евгения вышла замуж за поэта и редактора Арона Вергелиса, подарила родителям единственную внучку Валентину. После смерти мужа жила с матерью в Переделкине, в старой квартире Катаевых.
На Новодевичьем кладбище стоит скромный бронзовый бюст. Приходят нечасто. Имя постепенно уходит из широкой памяти. Но книги остаются: «Белеет парус одинокий» школьники читают до сих пор, «Цветик-семицветик» помнит каждый, кто вырос в Советском Союзе, «Алмазный мой венец» разбирают литературоведы, повесть «Уже написан Вертер» читают те, кто хочет понять страшную эпоху.
Катаев прожил жизнь в компромиссах, это правда. Но правда и то, что он дал дорогу целому поколению писателей, что его книги пережили своё время, что в восемьдесят три года он нашёл в себе силы сказать правду о подвалах ЧК, и что маленькая девочка Женя с волшебным цветком до сих пор учит детей главному: последний лепесток надо потратить не на себя.
Человек сложный, противоречивый, как само время, в котором ему выпало жить. Он хотел и славы, и комфорта, и чистой совести. Получил первые два, с третьим было непросто. Но кто из нас, положа руку на сердце, уверен, что на его месте поступил бы иначе?
