Осенью 1957 года в кабинете швейцарского профессора пахло лавандой. За окном виднелось озеро. Молодая женщина в жемчуге сидела на краю кресла так прямо, как учат сидеть немецкие гувернантки, и смотрела, как врач протирает очки. Он протирал их слишком долго. Так протирают очки люди, которым нечего сказать пациенту.
— Ваше величество, — начал он наконец, раскладывая на столе снимки и анализы, — мы повторили все исследования дважды. Патологии мы не находим.
— Не находите. — Она произнесла это ровно, без вопроса. — Седьмой год, профессор. Седьмой год я слышу, что патологии нет.
— Медицина, увы, не всесильна, и я бы советовал…
— Мы стараемся. — Она вдруг подалась вперёд, и жемчуг стукнул о столешницу. — Поверьте, мы очень стараемся. Четыре раза ночью и дважды утром. Неужели я не могу иметь ребёнка?
Профессор опустил глаза. За тридцать лет практики королевы ещё не говорили с ним так откровенно. Впрочем, и трон ещё никогда не зависел от его лаборатории.
Господи, за что. Ты дал мне лицо, от которого мужчины теряют дар речи. Дал венец. Дал мужа, который любит меня, а не венец на мне. И отказал в том, что умеет любая крестьянка в Исфахане.
Чтобы понять, как дочь бахтиарского хана и берлинской немки оказалась заложницей собственного тела, придётся вернуться на девять лет назад, к одной фотографии.
Фотография из Лондона
Сорейя Исфандияри-Бахтиари родилась 22 июня 1932 года в Исфахане, и уже само её происхождение напоминало дипломатический казус. Отец, Халил Исфандияри, принадлежал к знати воинственного племени бахтиаров и со временем стал послом Ирана в Западной Германии. Мать, Ева Карл, была немкой из Берлина, появившейся на свет, для полноты картины, в Москве. Дома говорили по-немецки, в Тегеране девочка ходила в немецкую школу, с четырнадцати лет жила в швейцарском пансионе, затем в Лондоне, и по-персидски отвечала с лёгким акцентом.
В 1948 году её лондонский снимок через родню Бахтиари попал ко двору: недавно разведённому шаху искали невесту. Фотографию увидела принцесса Шамс, сестра монарха, и объявила, что нашла «настоящее сокровище». Осенью 1950 года семью Исфандияри пригласили на ужин, обозначенный в приглашении скромно: в честь знакомства.
Спину прямо, подбородок выше, по-персидски отвечать медленно, чтобы не выдать акцент. Мама волнуется сильнее меня. Интересно, он такой же, как на портретах в школьных классах, или художники ему льстят?
Тридцатиоднолетний Мохаммед Реза оказался лучше портретов: узкое лицо, печальные глаза, безупречный английский костюм. Восемнадцатилетняя гостья в чёрном платье поразила его с первых минут, и разговор, вопреки этикету, он вёл только с ней: о Швейцарии, где сам когда-то учился, о лыжах, о лошадях. По семейному преданию, около двух часов ночи в доме Исфандияри зазвонил телефон.
— Господин посол, — голос звучал буднично, будто речь шла о партии в теннис, — я прошу руки вашей дочери.
— Ваше величество… — Халил Исфандияри искал слова. — Я… я должен спросить её саму.
— Спросите. Я подожду у аппарата.
Через месяц о помолвке объявили официально, и на пальце у невесты появилось кольцо с бриллиантом в 22,37 карата. Камень был размером со сливу и, как ей казалось, весил больше её самой.
Двадцать килограммов серебра
Свадьбу назначили на 27 декабря 1950 года и отложили: невеста слегла с тифом. Церемонию перенесли на 12 февраля 1951 года, и в этот день на Тегеран обрушилась метель, что немедленно объявили доброй приметой.
Платье прибыло из Парижа, от Кристиана Диора: серебристое ламе, тридцать с лишним метров ткани, жемчужная вышивка, россыпь бриллиантов, перья марабу. Весило это чудо двадцать килограммов, а невеста после болезни едва держалась на ногах.
— Я не дойду до тронного зала, — шепнула она матери на примерке. — Это не платье. Это рыцарские доспехи.
— Дойдёшь, — Ева Карл расправила дочери шлейф. — Немки не падают на собственных свадьбах.
В Мраморный дворец свезли полторы тонны тюльпанов, гвоздик и орхидей из Голландии, гостей развлекали цирковые артисты, выписанные из Рима, а список подарков читался как сводка холодной войны: Сталин прислал норковую шубу и телефонный аппарат, инкрустированный чёрными бриллиантами, король Георг VI с супругой отправили старинные серебряные подсвечники, президент Трумэн ограничился стеклянной чашей.
Молодожёны выглядели непозволительно счастливыми для династического союза. Они путешествовали по Индии и Испании, летали в Америку, и муж, по словам биографов, души в жене не чаял и готов был исполнить любой её каприз. Каприз был один, и исполнить его не могли лучшие медики двух континентов.
Урок первой жены
О том, что бывает с королевами, у которых не рождаются сыновья, Сорейе не нужно было рассказывать: историю первой супруги шаха во дворце помнили все.
Египетскую принцессу Фавзию, сестру короля Фарука, выдали за иранского наследника в марте 1939 года, во дворце Абдин в Каире. Фотограф Сесил Битон окрестил её «Венерой Азии», журналы сравнивали её с Вивьен Ли. Дальше начались будни. После весёлого Каира Тегеран показался ей провинцией, местная кухня грубой, свёкор солдафоном, а золовки встретили чужачку в штыки, и одна из них в пылу ссоры запустила в невестку вазой. В октябре 1940 года Фавзия родила дочь Шахназ; двор, ждавший мальчика, вежливо поздравил и отвернулся.
В Каире сейчас жасмин, на набережной играет оркестр. А здесь горы, солдаты и свекровь, которая смотрит на меня, как на пустой сундук. Я правлю страной, где меня ни разу не спросили, хочу ли я ею править.
Потом были малярия, депрессия и май 1945 года, когда молодая женщина уехала домой в Египет и не вернулась. Иран признал разрыв лишь 17 ноября 1948 года, и свободу Фавзия оплатила страшной ценой: по условиям соглашения дочь оставалась расти в Тегеране.
Урок читался просто: красота не спасает, титул не спасает, спасает только сын. Сорейя выучила его наизусть. Выполнить не могла.
Креветочный коктейль в Риме
Сначала, впрочем, судьба испытала этот союз не медициной, а политикой. К лету 1953 года премьер Моссадык прибрал к рукам такую власть, что монарх в собственной державе сделался почти лишним. 16 августа, после провала первой попытки сместить премьера, Мохаммед Реза сам сел за штурвал двухмоторного самолёта. Рядом села жена. Они бежали: сперва в Багдад, оттуда в Рим, в отель «Эксельсиор», где портье встретил беглецов с той особенной вежливостью, с какой встречают постояльцев, чьи чеки могут и не пройти.
Отец взял эту корону саблей, с казачьей бригадой за спиной. А я, похоже, потерял её за обеденным столом. Куда теперь? В Америку? Кем? Лётчиком-инструктором с дипломатическим паспортом?
19 августа они обедали в ресторане отеля. Он вяло ковырял креветочный коктейль изгнанника, когда между столиками пробрался запыхавшийся репортёр:
— Ваше величество! Телеграф сообщает: Моссадык свергнут! Тегеран ждёт вас!
— Благодарю. — Он помолчал, справляясь с лицом, и жестом подозвал официанта. — Принесите кофе. И все газеты, какие найдутся.
К кофе он приступал уже действующим правителем. Через два дня, надев мундир маршала авиации, доставленный спецбортом из Тегерана, он сам привёл машину домой, и толпа на аэродроме ревела от восторга. Римские дни остались, как ни странно, самым счастливым воспоминанием их супружества: двое суток они были просто мужем и женой, у которых нет ничего, кроме друг друга.
Часы против любви
А потом в этой сказке затикали часы, и с каждым годом всё громче. Детей не было год, три, пять. Сорейя объезжала клиники Швейцарии и Франции, добралась до знаменитого специалиста в американском Сент-Луисе. Заключения сходились в одном: здорова.
Муж держал оборону, как умел. Он даже предлагал изменить конституцию и передать престол младшему брату Али Резе: пусть род продолжится хоть так. Против встало шиитское духовенство, а в октябре 1954 года Али Реза разбился в авиакатастрофе в горах. Запасного принца у дома Пехлеви не осталось.
Теперь на Сорейю смотрел весь двор, и взгляд этот был нехорош. Громче всех молчала свекровь: вдовствующая Тадж ол-Молук, дама с характером гарнизонного фельдфебеля, и прежде повторявшая при посторонних: «Реза должен был выбрать наследником Али Резу!» После гибели младшего сына её молчание сделалось оглушительным.
— Семь лет, — сказал однажды за ужином муж, разглядывая скатерть. — Мне доложили: мулла в Куме читал проповедь о бесплодной смоковнице. Собирал толпу.
— Пусть мулла лучше помолится, чтобы Аллах объяснил врачам, где они ошибаются. Они ведь клянутся, что я здорова.
— Сорейя…
— И ты здоров, Мохаммед. Выходит, кто-то из нас лжёт. Или Аллаху виднее, когда.
Выход, который придумали советники, звучал по-восточному практично: закон разрешает мусульманину вторую жену. Первая останется любимой, вторая родит. Шах, сам себе не веря, изложил проект Сорейе.
— Она будет жить в другом крыле, — торопливо говорил он, не давая себе остановиться. — Ты останешься единственной. Королевой. Это только ради короны, клянусь тебе.
— А ночами? — спросила она тихо. — По каким дням ты станешь ходить к ней? По четвергам? Нет, милый. Я не могу делить любовь мужа с другой женщиной.
В феврале 1958 года она собрала чемоданы и уехала к родителям в Германию. Официально «отдохнуть и подлечиться». Посланники двора месяц ездили за ней с уговорами и возвращались ни с чем.
Если я соглашусь на соперницу, я его возненавижу. Если останусь, он возненавидит меня, году так к шестидесятому, когда муллы допекут. Лучше уехать, пока мы ещё любим друг друга. Хоть что-то в этой истории останется целым.
Новруз со слезами
21 марта 1958 года, в Новруз, праздник иранской весны, страна прильнула к радиоприёмникам: обещали обращение монарха. Базары притихли. В чайханах сделали громче.
Я пережил пули, Моссадыка, изгнание. Но ещё ни один шах не объяснял народу, что расстаётся с женщиной, которую любит, потому что у неё не рождаются дети. С чего начать? «Дорогие соотечественники, ваш повелитель бессилен перед Богом…»
Голос его срывался. Он говорил о долге перед государством, о будущем рода, обещал не жениться поспешно. По щекам властителя двадцатимиллионной державы текли слёзы, и слышно это было, кажется, даже по радио. Слушала его и Сорейя, за тысячи километров от Тегерана. Вскоре газета New York Times опубликовала от её имени послание, над которым потом годами всхлипывали иранские домохозяйки: «Поскольку Мохаммеду Резе Пехлеви важно иметь прямого наследника мужского пола, я с величайшим сожалением жертвую собственным счастьем ради благополучия всей страны. Таким образом я сообщаю, что мы с Его Величеством расстаёмся».
6 апреля 1958 года развод оформили официально. Ей оставили титул принцессы, дипломатический паспорт, все драгоценности и назначили содержание в семь тысяч долларов, деньги по тем временам серьёзные. Бывший муж, как уверяли приближённые, ещё долго навещал её в Европе и заваливал цветами, как будто надеялся, что медицина передумает. Европа ещё долго не могла забыть изгнанницу: позднее её имя даст название французской песне «Je veux pleurer comme Soraya», «Хочу плакать, как Сорайя». Плакать, как она, хотели миллионы. Поменяться с ней судьбой не согласился бы никто.
Та, которая смогла
Слово «не поспешу» шах сдержал: на новую женитьбу у него ушло полтора года. На приёме в иранском посольстве в Париже ему представили Фарах Диба, студентку архитектурной школы, высокую, спокойную, из хорошей тегеранской семьи. 21 декабря 1959 года сыграли свадьбу, и наряд невесте шил молодой Ив Сен-Лоран. Жениху было сорок, невесте двадцать один.
А 31 октября 1960 года Тегеран взорвался ликованием: улицы запрудили толпы, незнакомые люди обнимались, торговцы раздавали сладости даром. Родился мальчик, Реза. Медики, двор и духовенство выдохнули хором. Дом Пехлеви, казалось, мог наконец спать спокойно.
Сорейя узнала новость из газет, как обыкновенная парижанка. Что она почувствовала, не узнал никто и никогда. В 1967 году, на пышной коронации, счастливый отец собственными руками возложил на Фарах венец шахбану, чего история Ирана прежде не знала. Третья попытка удалась полностью: четверо детей, преданная супруга, надёжный тыл.
Дворец одиночества
Изгнанница строила новую жизнь из подручного материала: красота, громкое имя, деньги, скука. Продюсер Дино Де Лаурентис объявил, что снимет её в роли Екатерины Великой; проект рассыпался. В 1965 году она всё же вышла на экран в картине «Три лица» и на съёмках встретила режиссёра Франко Индовину, весёлого сицилийца-ровесника. С ним она впервые за долгие годы перестала быть «бывшей женой шаха»: была любимой женщиной, которую смешат за завтраком.
Счастье продлилось недолго. 5 мая 1972 года лайнер рейса Alitalia 112 зацепил гору на подлёте к Палермо; Индовина летел этим рейсом. Выживших не было.
Сначала корона, теперь Франко. Всё, что я решаюсь полюбить, у меня отнимают. Мне тридцать девять, и я уже дважды вдова, хотя ни разу не хоронила мужа. Остались зеркала. Зеркала и фотографы у подъезда.
Дальше был Париж, квартира с тяжёлыми шторами, депрессия, редкие выходы в свет. В 1991 году она выпустила мемуары с названием-диагнозом: «Дворец одиночества». В конце октября 2001 года шестидесятидевятилетнюю принцессу нашли мёртвой в её парижской квартире. Младший брат Биджан сказал журналистам: «После её смерти у меня не осталось никого, с кем бы поговорить», и умер через неделю. Наследство в несколько миллионов евро делили через кёльнский суд три десятка родственников, а украшения, помнившие Мраморный дворец, ушли с благотворительного аукциона.
Мечеть ар-Рифаи
А что же человек, менявший жён ради продолжения династии? Корону он всё равно не удержал. В январе 1979 года революция вымела Пехлеви из Ирана, и больной лимфомой изгнанник пустился по миру: Египет, Марокко, Багамы, Мексика, Панама и снова Египет. Утром 27 июля 1980 года он умер в каирском госпитале Маади. Президент Садат, наперекор всему миру, устроил ему государственные похороны.
Погребли последнего шахиншаха в каирской мечети ар-Рифаи, рядом с королём Фаруком, родным братом Фавзии. Сама Фавзия пережила и его, и всю эту историю: она тихо доживала в Александрии и скончалась в 2013 году, на девяносто втором году жизни. Фарах по сей день живёт в изгнании между Парижем и Вашингтоном.
Судьба шутит точнее любого сатирика: вечность Мохаммед Реза делит с роднёй нелюбимой первой жены; та, которую он любил, пережила его на двадцать один год наедине с зеркалами; а сын Реза, ради появления которого ломались три женские судьбы, числится наследником престола, которого больше не существует.
Швейцарский профессор в кабинете над озером был прав: медицина здесь действительно была бессильна. Просто дело было не в ней.
