Он положил руку на ее ладонь.
— Не беспокойся, я сам это сделаю.
Ханна попыталась возразить, но Самуэль уже вскочил и выбежал из дома. Надо было торопиться в аптеку, которая закрывала через пятнадцать минут. А ждать до утра они побоялись… Кто знает, наступит ли то самое утро?
Когда Самуэль ушел, Ханна взялась перемывать посуду. Только так она отгоняла тревожные мысли – бралась за домашнюю работу. Чашки, тарелки, миски, ложки из самого простого металла – у них никогда не водилось столового серебра… Ханна до блеска намывала все, что осталось после ужина. Потом аккуратно протерла стол, накрыла его хрустящей скатертью и бросила взгляд за окно. Только бы он успел!
Самуэль вскочил на коня и наверняка сильно торопился. Не забыл ли он денег в этой спешке? Ханна не знала, сколько стоит снадобье, но оно наверняка подорожало. Все в их жизни постоянно дорожало, и они были вынуждены считать каждый грош. Но она ни о чем не жалела.
Да и как жалеть, если каждое утро начиналось со взгляда Самуэля – полного такой всепоглощающей любви, что замирало сердце. Они были знакомы с детства. Ханна, четырнадцатилетняя девочка, приехала с родителями на ярмарку в своем самом лучшем синем платье. В ее волосах синел такой же атласный бант. А Самуэлю было семнадцать, и он случайно увидел ее среди торговых рядов и сразу запомнил.
— Ханна, это судьба! – воскликнул он в тот день.
Она смеялась и мотала головой. Но скоро родители довольно строго оборвали их легкомысленную беседу: пора, пора! А потом парню дали понять, чтобы он и думать не смел об этой девочке. Она совсем еще маленькая, нечего морочить ей голову!
— Я подожду. – пожал плечами Самуэль.
Семья Йонссон, к которой принадлежала Ханна, не была в восторге от ухаживаний молодого человека. Во-первых, беден. Во-вторых – его возраст. Когда девушка расцветет и настанет время думать о замужестве, надо обратить внимание на кого-то посолиднее. Можно даже на вдовца с хорошим состоянием. Но Ханна влюбилась и думать могла только о Самуэле Эрикссоне.
Им не могли помешать разговаривать, например, в церкви. Или в лавке, или при «случайной» встрече у кого-то из знакомых. Влюбленные находили тысячи возможностей, чтобы увидеться, и с каждым разом убеждались все больше – это, действительно, судьба.
Когда Ханна сумела тайком сделать фотографическую карточку, она передала ее Самуэлю вместе с книгой, которую он, якобы, взял почитать. А когда любимый вернул книгу – еще один повод заехать в дом Йонссон! – то внутри лежала его фотография.
Самуэль обожал Ханну. Он как-то сразу сделал свой выбор и ждал, пока ей исполнится восемнадцать лет. Тогда, сразу после ее дня рождения, он направился в дом любимой и сделал предложение.
— Я согласна! – прокричала Ханна.
Возражать почему-то не стали. Все уже были в курсе, что она совершенно потеряла голову…
Их венчали в церкви по лютеранскому обряду. Ханна София – таким было ее полное имя – от души произносила брачные клятвы. Ничто не омрачало их торжества кроме… кашля священника. Старичок простыл накануне, и оттого постоянно прерывал свою речь.
— Плохой знак, — сказал кто-то из гостей, — значит, будут в браке постоянные преграды и сложности.
Их главной сложностью стала бедность. Маленький хутор в Нэсе, неподалеку от Виммербю, требовал приложения огромных усилий, но приносил мало результата. Но Ханна никогда не давала унынию поглотить себя. Она любила Самуэля до самозабвения. Он – носил ее на руках.
По утрам они спорили, кто поставит чайник на огонь. Не потому, что хотели переложить эту нехитрую работу на другого, а чтобы, наоборот, выполнить ее самостоятельно. Если Ханна хворала, то Самуэль брал на себя обязанности по дому целиком. Он отлично готовил ужин, пусть простой, но зато сытный. И был готов отказаться от новых башмаков, чтобы любимая купила себе новое платье.
«Мама доила коров, но они жили и радовались каждому пережитому дню, до самого конца. И это было искренне, так трогательно и прекрасно! И каждое утро начиналось с молитвы отца: он благословлял Бога за то, что ему послали эту чудо-жену, эту чудо-любовь, это чудо-чувство. И вот мы в тени этой великой любви, обожания выросли…» — позже расскажет одна из дочерей Ханны и Самуэля.
В округе их уважали и даже немного завидовали. Ни малейшего пятнышка на репутации! Никаких скандалов, ошибок, просчетов. Крепкая, дружная семья. Да, небогатая. Когда приходило время платить по счетам, Ханна могла по несколько раз перемывать посуду и пол в комнатах. Так она успокаивалась.
Детей было четверо: сын Гуннар и дочери – Астрид, Стина и Ингигерд. Однажды Астрид, родившаяся 14 ноября 1907 года, очень сильно и внезапно заболела. Родители спорили, кто побежит в аптеку. Самуэль вскочил на лошадь и умчался. Он вернулся сорок минут спустя, промокший до нитки, но зато с лекарством.
Ханна терпеливо, книжка по книжке, собирала домашнюю библиотеку. Сама обожала рассказывать сказки! По вечерам, сидя у очага с рукодельем, рассказывала волшебные истории. Дети завороженно слушали ее… Позже они передавали эти истории уже своим детям.
Детей воспитывали строго, но при этом в атмосфере невероятной любви. У каждого были свои обязанности, в голове не укладывалось, что можно отлынивать. Как? Ведь это для их общего блага!
«Я выросла в тени великой любви», — расскажет позже Астрид. И смущенно опустит глаза.
Она подвела своих идеальных папу и маму. После школы, устроившись на работу в местную газету, Астрид забеременела. Это было немыслимо, совершенно не укладывалось в рамки поведения. Девушки из приличных семей так не поступали.
«Мои родители очень религиозны. – рассказывала она. — Я до сих пор помню, как еще до рождения Лассе мама возмущалась, если у молодой женщины рождался так называемый внебрачный ребенок. И тут это случается со мной».
Астрид отдала ребенка на усыновление, а сама превратилась в барона Мюнхгаузена – сама за волосы вытаскивала себя из болота, в котором она оказалась. И победила. А потом забрала сына.
Она сала знаменитой Астрид Линдгрен, историями которой зачитываются по сей день во многих странах мира. И справедливо считала, что ее талант произрастал на благодатной почве.
Родители Астрид боготворили друг друга до самого конца. Ханна ушла первой. Самуэль… был благодарен небесам за это.
«Хорошо, что ты ушла раньше и не знаешь этой боли, как я», — повторял он, как молитву.
Потому что эта любовь была сильнее всего на свете.
