Деревенская девочка с белокурыми косами, которая в семь лет потеряла мать и плакала над раненой птицей у забора. А теперь представьте её же, девятнадцатилетнюю, в начищенных сапогах, с плёткой в руке, идущую вдоль колючей проволоки Биркенау. Между этими двумя картинками всего двенадцать лет. И целая бездна, в которую мы сегодня заглянем вместе.
Её звали Ирма. Ирма Грезе. В лагерных бараках её называли иначе: Гиена Освенцима, Белокурый дьявол, Прекрасное чудовище. Выжившие узницы, давая показания после войны, отводили глаза, когда произносили это имя. Не потому что плакали. Потому что не хотели снова видеть её лицо.
Она родилась в октябре 1923 года в крошечной деревне Враховен, в самом сердце Мекленбурга. Отец, Альфред Грезе, работал на молочной ферме. Тихий, набожный, неразговорчивый мужчина с большими руками и привычкой молиться перед едой. Мать, Берта, держала дом, рожала детей, варила суп из брюквы и пела по вечерам колыбельные.
Их было пятеро. Ирма третья.
Когда девочке исполнилось тринадцать, мать выпила соляной кислоты. Берта узнала, что муж завёл связь с дочерью местного трактирщика. Не выдержала. Ушла так, как уходят отчаявшиеся женщины в маленьких деревнях, где сплетни жалят сильнее пчёл.
Ирма нашла её первой.
Что чувствует тринадцатилетняя девочка, обнаружив мёртвую мать на кухонном полу? Об этом она никогда не рассказывала. Ни на допросах, ни в письмах, ни перед судом. Молчала. Сжимала губы в тонкую линию и смотрела куда-то поверх голов.
А вот отец заговорил. Через два года после трагедии Альфред Грезе вступил в нацистскую партию. Повесил над обеденным столом портрет фюрера. Запретил детям общаться с соседями-евреями, у которых раньше Ирма помогала за пару пфеннигов вытирать пыль.
Девочка училась плохо. Дети смеялись над её крупными руками и неуклюжей походкой. В пятнадцать лет она бросила школу и ушла работать. Сначала в магазин, потом в больницу, потом в санаторий СС в Хохенлюхене. Там её впервые увидели в форме. Белый передник, белая шапочка, белокурые волосы, заплетённые в скромную косу. Красивая. Тихая. Исполнительная.
В 1942 году ей предложили перейти на новую работу. Платили намного больше, чем санитарке. Давали форму, сапоги, паёк. Никто толком не объяснил, что именно нужно делать. Сказали только: поддерживать порядок. Ирма согласилась не задумываясь.
Так она оказалась в Равенсбрюке.
Это был женский концлагерь в ста километрах от Берлина. Туда привозили полячек, француженок, цыганок, еврейских женщин, советских партизанок. Ирму определили надзирательницей. Aufseherin. Слово, от которого у заключённых стыла кровь.
Ей было девятнадцать лет.
Первые недели она вела себя робко. Прятала глаза. Краснела, когда старшие коллеги отдавали приказы. Одна из выживших, француженка Ольга Лангефельд, потом вспоминала: я думала, эта девочка не задержится здесь надолго, слишком мягкая, слишком молодая, слишком похожа на школьницу с косичками.
Ольга ошиблась.
Через три месяца Ирма впервые ударила заключённую. Через полгода уже носила с собой плётку, сплетённую из целлофана, потому что обычная казалась ей недостаточно болезненной. Через год её перевели в Освенцим-Биркенау. С повышением.
– Способная девушка, – сказал начальник Равенсбрюка, подписывая её перевод. – Далеко пойдёт.
Он оказался прав. И не прав одновременно.
В марте 1943 года Ирма Грезе вошла в ворота Биркенау. Над ними висели слова, которые сегодня знает весь мир. Я не буду их повторять. Скажу только, что это была ложь.
Ей дали под начало женский сектор B. Тридцать тысяч заключённых. Венгерки, польки, словачки, голландки. Многие с маленькими детьми. Многие с большими надеждами, которые ещё не успели погаснуть.
Ирма ходила между бараками неторопливо. В надраенных сапогах, в накинутой на плечи серой пелерине, с двумя овчарками на коротких поводках. От неё пахло французскими духами. Узницы вспоминали этот запах всю оставшуюся жизнь. Сирень. Тяжёлая, душная сирень.
Она была красива. Это говорили все, даже те, кто ненавидел её больше всего на свете. Высокая, стройная, с голубыми глазами и пухлыми губами. Кожа гладкая, как фарфор. Волосы белокурые, тщательно уложенные. Иногда она красила губы. Это считалось нарушением устава, но никто не делал ей замечания.
Потому что её боялись.
Её боялись узницы. Их пугал не только страх смерти, к смерти в Биркенау привыкали быстро. Их пугала её непредсказуемость. Сегодня она могла пройти мимо колонны равнодушно. А завтра остановиться, выбрать одну женщину, посмотреть ей в лицо долго и пристально, а потом сделать жест рукой.
Этот жест означал конец.
– Почему именно я? – спросила однажды молодая полячка, когда Ирма указала на неё пальцем.
Грезе посмотрела на неё с искренним удивлением.
– А почему нет? – ответила она. – Сегодня вторник. Мне нравится цифра, которую дают вторники.
Эту фразу запомнила Гизелла Перль, венгерский гинеколог, которая выжила и потом написала книгу. Гизелла говорила: в её голосе не было ни злости, ни жалости. Только лёгкое любопытство. Как у ребёнка, который отрывает крылья мухе и смотрит, что будет дальше.
Её боялись и охранники. Мужчины. Эсэсовцы в чёрной форме, прошедшие фронт, видевшие смерть в любых её обличьях. Они отводили взгляд, когда она проходила мимо. Они старались не оставаться с ней наедине. Они шептались за её спиной.
Почему?
Есть несколько свидетельств. Один из охранников, чьё имя следствие так и не установило, говорил после войны: я повидал многое, но эта девочка пугала меня до икоты, потому что в ней не было границы. Понимаете? У каждого из нас была граница. У неё нет.
Другой свидетель рассказывал, как Ирма однажды поспорила с офицером из административного отдела. Тот сделал ей замечание за слишком вольное обращение с табельным оружием. Грезе выслушала молча, кивнула, ушла. А вечером пришла в его кабинет, села, положила пистолет на стол и сказала тихо:
– Если ещё раз повысите на меня голос, я приду к вам ночью. И никто не услышит.
Офицер написал рапорт о переводе. Через неделю его не было в Биркенау.
Её боялся даже доктор Йозеф Менгеле. Тот самый Менгеле, чьё имя стало синонимом ада. Они работали вместе. Ирма отбирала женщин для его экспериментов. Поговаривали, что между ними была связь, но никто не мог подтвердить это наверняка. Менгеле никогда не повышал на неё голос. Хотя на других кричал часто и страшно.
Что видел в ней этот человек? Что он узнавал?
Возможно, родственную душу. Возможно, ученицу, которая превзошла учителя. Возможно, нечто такое, чему мы, обычные люди, даже названия дать не можем.
В январе 1945 года Красная Армия подходила к Освенциму. Лагерь начали эвакуировать. Заключённых гнали пешком по снегу, в тонких полосатых робах, без обуви, без еды. Тех, кто падал, пристреливали на месте. Это назвали маршами смерти.
Ирма Грезе шла рядом с колонной. В тёплой шинели, в перчатках, с фляжкой коньяка на поясе. Иногда она доставала эту фляжку и делала глоток. Потом возвращала её обратно. И снова шла. Молча. Глядя прямо перед собой.
Её перевели в Берген-Бельзен. Это был лагерь в Нижней Саксонии, куда сгоняли остатки заключённых из закрывающихся лагерей. К весне 1945 года там содержалось около шестидесяти тысяч человек. Без еды. Без воды. В бараках, рассчитанных на пять тысяч. Эпидемия тифа выкашивала по тысяче в день.
Ирма продолжала свою работу. Так, как умела.
Пятнадцатого апреля 1945 года в Берген-Бельзен вошли британские войска. Солдаты, видевшие ужасы Дюнкерка и Африки, ходили между бараками и плакали. Один из офицеров, лейтенант Дерек Сингтон, написал в рапорте: я не знал, что человек может довести другого человека до такого состояния. Я не знал, что земля выдерживает такое.
Ирму арестовали в тот же день. Она не пыталась бежать. Стояла у штабного барака, в начищенных сапогах, с прямой спиной, и смотрела на солдат со спокойным, почти насмешливым выражением лица.
– Вы знаете, кто я? – спросила она по-немецки.
– Знаем, – ответил британский сержант. – Поэтому и пришли.
Судебный процесс начался в сентябре 1945 года в Люнебурге. Сорок пять обвиняемых. Среди них Ирма Грезе. Двадцать два года. Самая молодая из всех. И, по мнению свидетелей, самая страшная.
Зал суда был переполнен. Журналисты со всего мира. Военные. Дипломаты. Родственники погибших. Все хотели увидеть Гиену Освенцима. Все ожидали чудовище.
Они увидели девушку.
Она сидела на скамье подсудимых, аккуратно сложив руки на коленях. В простом синем платье. Без украшений. Волосы убраны в скромный пучок. Лицо спокойное, даже немного отрешённое. Иногда она улыбалась чему-то своему. Иногда вытаскивала из рукава платок и промакивала уголки губ.
Журналист из газеты Daily Mail написал: невозможно поверить, что эта молодая женщина совершала те зверства, о которых рассказывают свидетели. Она похожа на учительницу младших классов. На сельскую невесту. На кого угодно, только не на чудовище.
А потом начались показания.
Гизелла Перль рассказывала о беременных, которых Ирма отправляла в газовые камеры вне очереди. Анита Ласкер-Вальфиш, виолончелистка лагерного оркестра, говорила о том, как Грезе любила слушать музыку, когда узниц вели на смерть. Хадасса Розенсафт описывала избиения. Ольга Лангефельд вспоминала собак.
Ирма слушала всё это с тем же спокойным выражением лица. Иногда поправляла волосы. Иногда что-то записывала в маленький блокнот. Ни разу не заплакала. Ни разу не попросила прощения.
Когда ей дали последнее слово, она встала, выпрямилась, посмотрела на судью прямо и сказала чётко:
– Я выполняла свой долг. Если бы пришлось, выполнила бы снова.
Зал ахнул. Адвокат закрыл лицо руками. Судья молча кивнул.
Приговор вынесли семнадцатого ноября 1945 года. Смертная казнь через повешение.
Ирма выслушала его так же спокойно. Кивнула. Вернулась в камеру. Попросила бумагу и карандаш, написала короткое письмо отцу. Текст письма не сохранился. Говорят, в нём была только одна фраза: я ни о чём не жалею.
Казнь назначили на тринадцатое декабря. В тюрьму прибыл Альберт Пирпойнт, главный британский палач. Человек, который привёл в исполнение более четырёхсот приговоров. Профессионал. Хладнокровный, точный, не задающий лишних вопросов.
Потом он напишет мемуары. И в них будет страница, посвящённая Ирме Грезе.
Пирпойнт вспоминал: я повесил многих за свою жизнь. Мужчин и женщин. Старых и молодых. Никто из них не вёл себя так, как эта девочка. Она вошла в камеру казни сама, без сопровождения. Села на стул, пока я надевал ей петлю на шею. Посмотрела мне в глаза. И сказала одно слово.
Только одно слово.
Schnell.
Быстрее.
Ей было двадцать два года. Самая молодая женщина, казнённая в Великобритании в двадцатом веке.
Я долго думала, как закончить эту историю. Какой вывод сделать. Какую мораль предложить вам, мои дорогие читательницы.
И поняла, что не знаю.
Я читала десятки свидетельств. Изучала протоколы суда. Смотрела чёрно-белые фотографии, на которых она смеётся в кругу подруг, ещё не зная, куда её приведёт жизнь. И не нашла ответа на главный вопрос.
Как?
Как деревенская девочка с белокурыми косами, плакавшая над раненой птицей, превратилась в существо, перед которым отступали даже эсэсовцы? Что сломалось в ней после смерти матери? Что прорвалось наружу, когда ей дали власть, форму и плётку? Была ли в ней изначально эта чернота, или её вырастили обстоятельства, время, идеология?
Я не знаю.
Знаю только одно. Зло не приходит к нам с рогами и копытами. Оно приходит в начищенных сапогах, с белокурой косой, с запахом сирени. Оно улыбается нам в лицо. Оно говорит тихим голосом. Оно может быть младше нас, моложе наших дочерей и внучек.
И ещё знаю: всегда когда мы соглашаемся не задумываться, не сомневаться, просто выполнять, мы делаем маленький шаг по дороге, по которой когда-то прошла Ирма Грезе.
Этих шагов лучше не делать.
Потому что граница, о которой говорил безымянный охранник, есть у каждого из нас. И только мы решаем, переступать её или нет.
Подумайте об этом. Не сегодня, не сейчас. Когда-нибудь. Тихим вечером, за чашкой чая, глядя в окно на закат. Подумайте, где проходит ваша граница. И что вы готовы сделать, чтобы её сохранить.
Это, пожалуй, самое важное, что мы можем взять у истории белокурой надзирательницы из Освенцима.
Не страх. Не отвращение. Не ужас.
А вопрос к самим себе.
